"Дворянские легенды"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "Дворянские легенды" » ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ » У самых вод раскатистой Невы...


У самых вод раскатистой Невы...

Сообщений 251 страница 281 из 281

251

- Но.. так не должно быть. Это чудовищная несправедливость, фарс! - Александр не старался говорить тихо. Солдат набирали из простонародья, мещан - и французским никто из них никогда не владел. А если пытаться еще и сдерживать свой тон - то он рисковал и вовсе взорваться от негодования и горечи - Я испробовал все что мог, но... это обвинение, эти слова... Он... - не было нужды объяснять кого именно цесаревич подразумевал под этим "он"- Он прикрывается этой вашей угрозой, и аргументы которые он приводит невозможно переспорить, утверждает что не в его силах повернуть обратно тот маховик который ими запущен, что даже если бы он хотел - теперь нет возможности вас оправдать, что....-
Александр сбивался, говорил путано и непонятно и окончательно запутавшись прикусил губы, запуская пальцы в волосы.

0

252

Владимир чуть приподнял руку, прерывая этот поток слов.
- Он говорит правду. Человека посмевшего угрожать жизни Государя нельзя оставлять в живых, поскольку такой прецедент может побудить у слишком многих желание пойти на покушение. Я знаю, Ваше Высочество, не трудитесь объяснять. Я знал это с самого начала.

Отредактировано Владимир Корф (03-07-2015 22:08:04)

0

253

- Господи, но почему тогда!? Почему! -выкрикнул уже не сдерживаясь Александр. - Зачем вы сказали эти слова. Ведь вы так не думаете! Я же знаю вашу преданность Государю - какая муха вас укусила!

0

254

- Говорите тише, Ваше Высочество - понизив голос настойчиво произнес Корф, сжимая его ладонь - Во-первых это ничего не изменило. Рокотов еще на допросе дал мне понять что ему велено подогнать дело под смертный приговор. За любую вину. Я мог бы угрожать убийством всей императорской фамилии а мог быть невинным как ягненок, но это бы ничего не изменило.  А во-вторых... Сознаюсь- я не владел собой в тот момент. Поддался на провокацию. И слова эти сказал не Императору а мужчине который....- он крепко сжал губы и качнул головой - Повторись все снова я сказал бы то же самое. 

0

255

- На провокацию? Чем же отец мог вас спровоцировать! Господи, Корф вы же знали в каком вы положении, неужели не могли сдержаться! - Александра настолько раздирало чувство бессилия что казалось будто он бьется лбом об гранитную стену

0

256

Чем спровоцировал... смешной вопрос. Глаза Корфа против воли блеснули почти прежними искрами. Он хотел было промолчать, но...
Александр - будущий Государь. Ему следует знать. Знать - как выгляди со стороны Император когда забывает о том что законы чести общие для всех.
- Скажите, Ваше Высочество... -наконец медленно произнес он - Вы знаете что произошло во время встречи Императора с Дашей?

0

257

Александр нахмурился было, пытаясь сообразить какая тут связь и внезапно вспыхнул до корней волос от жуткой догадки и жгучего стыда.
- Нет! - почти прошептал он - Не может быть...  Вы хотите сказать, что он....

0

258

Владимир лишь кивнул головой.
- Он дал мне понять что она была с ним. Что... - даже сейчас при одном воспоминании о том разговоре у него перехватывало горло - Спросил... что я скажу если он расскажет мне о том, как она.... была с ним. Для того чтобы спасти мою жизнь. Я сказал ему что он лжет. И что если бы это было правдой, то... но сказал это не Императору. Передо мной был просто мужчина. Ревнивый и раздосадованный, ударивший по единственному что для меня еще оставалось важным в жизни

Отредактировано Владимир Корф (03-07-2015 22:10:04)

0

259

Александр схватился за голову. Теперь ему все стало ясным. Император просто поймал Корфа. Солгал на тему, которая неминуемо должна была привести его в бешенство, спровоцировать на угрозу, на агрессию. Спровоцировал - намеренно! Ударил по самому больному, по единственному слабому месту! При открытой двери в камеру и надзирателях торчавших по ту сторону - чтобы было кому засвидетельствовать. Чтобы потом.... при этой мысли цесаревичу стало трудно дышать - Чтобы было в чем обвинить. Чтобы приписать ему такое обвинение из которого уже не выкрутиться. И при этом самому остаться чистеньким, чтобы никто не заподозрил что причина - в женщине. В ревности. В мести. В злости. Теперь он может сколько угодно говорить что он передумал, что не испытывает больше враждебности, что хотел бы освободить и простить - да вот нельзя, потому что угроза была произнесена....
Господи! Это мой отец!!!
Да как же жить с этим!!!!

+1

260

Глядя в расширившиеся глаза друга Владимир едва не пожалел о сказанном. Но... это было правильным. Цесаревич должен знать к каким подчас методам прибегают государи. Он лишь в свою очередь сжал его руку и негромко произнес.
- Уходя он все же признался что я могу не беспокоиться о ее чести. И это было с его стороны милосердием. Оставь он меня мучиться в сомнениях - это было бы куда худшей карой чем виселица, Ваше Высочество. Но... Вы теперь понимаете - у меня не было выбора. И не было возможности рассуждать или думать о своих словах... 

0

261

- Понимаю - с горечью прошептал Александр - Пожалуй я на вашем месте вцепился бы в горло тому от которого услышал бы подобное... и неважно будь он хоть Господом Богом... Боже мой, Владимир... это же.... подло! Он же...... он же убил вас! Интригой, хитростью, властью... как если бы пристрелил своими руками... - он медленно перевел дыхание, занявшееся от ужаса и горечи и после паузы добавил - Дарья Михайловна знает? Знает - почему вы произнесли эту угрозу? А остальные?

0

262

- Лишь в общих чертах. - Корф бросил искоса взгляд на нервно кусавшего губы Репнина, молясь о том чтобы он не слышал их разговора а потом взглянул на цесаревича - И пусть и не узнает. Пусть лучше считает что я собственными руками вырыл себе могилу - чем знает что в ловушку меня загнали намеренно. Сейчас она - как и весь мир- может считать что император просто не может помиловать меня - даже если захочет. Может верить в то, что у него нет более злонамерения ко мне. Пусть и верит. Пусть винит в моей смерти обстоятельства, судьбу, мою собственную горячность и несдержанность, длинные языки надзирателей или дотошность Рокотова - пусть так. Но... если она будет считать Императора моим убийцей, злонамеренно поймавшим меня в такой смертельный капкан -и умывшим руки - она возненавидит его, и тогда... - он медленно выдохнул- Тогда...  боюсь она воспитает эту ненависть и в наших детях. Наш род всегда был предан короне, Ваше Высочество. И я не хочу чтобы дети повторили судьбу тысяч что гниют сейчас в Сибири за неподобающие мысли и настроения

0

263

Александр с трудом верил своим ушам. Он не понимал этого - и хотя от слов Корфа у него мороз пробирал по спине он не сдержался
- Владимир? Вы одной ногой в могиле - а все печетесь о верности своего рода государству? Вы право в своем ли уме?

0

264

- Честь и верность всегда была куда важнее жизни, Ваше Высочество - Владимир с горечью сжал пальцы в кулак. -Страшнее приговора осознавать что  из-за этого процесса честь моего имени будет опозорена. Что дети будут считаться детьми изменника... предателя. Но еще хуже будет если боль потери сделает их и вправду таковыми. Если заставит их усомниться, отвернуться....  Наш род поместил свой герб на грудь двуглавого орла еще две сотни лет назад, сменив подданство и признав над собой флаг Российской империи... Дети пока не могут понять, не сможет понять и Даша, но моя смерть не стоит ничего против того чему верой и правдой служили многие поколения. Имена Волконских, Трубецких, Бестужевых - живы до сих пор лишь потому что приняв волю Государя их семьи продолжали служить престолу, но кто вспомнит сейчас Муравьевых, Поджио или многих других что возроптали и отвернулись от империи? Я хочу чтобы мое имя продолжало жить, Александр. - Корф в своем порыве не заметил что впервые в жизни назвал Наследника по имени. - Хочу чтобы мои дети не стыдились его. Чтобы мои внуки и правнуки с гордостью носили имя, которое предыдущие века покрывали славой. Пусть сейчас считают его опозоренным - это ненадолго, если мои дети своей жизнью и преданностью престолу подтвердят право лилии по-прежнему находиться на груди у орла. Да, Император убивает меня. Убивает собственноручно - но клянусь, я готов умереть благословляя руку нажимающую на курок, и завещать своим детям хранить верность трону - как хранили ее все те что были до меня, и те что будут после.... И в ваше царствование, Ваше Высочество - может быть, помня обо мне - вы вернете им то, что должно принадлежать им по праву....

+1

265

Александр отчаянно кусал губы. В сжавшемся горле стоял ком, невольно подкативший от страстной силы содержавшейся в этих словах. Помня о том что на него смотрят шесть пар чужих глаз ему стоило чудовищных усилий сдерживаться, не выдать бури крутившей его собственные мысли словно в самом сердце урагана, он не знал ни что думать ни о чем говорить. И уцепиться смог лишь за последние слова - показавшиеся ему спасительными.
- Клянусь. - сипло прошептал он - Я смою с вашего имени тот позор которым ославил его этот лживый процесс. Если отец не сделает этого раньше. И я сделаю для вашей семьи все что в моей власти. Будьте покойны, Владимир.

0

266

Серые глаза на бледном, изможденном лице засветились теплым светом. Владимир крепко сжал руку Александра и тень прежней полуулыбки скользнула по истончившимся побелевшим губам
- Это все, что я желал бы услышать, и более того что я заслужил. Прощайте, Ваше Высочество. Благодарю вас. За все...

0

267

Александр не смог ответить. Вся сила его воли ушла казалось на то, чтобы выслушать друга с неподвижным лицом, хотя пронзительной болью отозвалось в душе это последнее "Прощайте..." Пальцы его хрустнули в ладони Корфа но он этого даже не почувствовал, отвечая на рукопожатие. И отшагнул назад, за кольцо сомкнутых остриями внутрь штыков, оставляя его одного в этой хищно ощетинившейся ограде. Продолжать этот разговор больше не было никаких сил, и то жуткое, от чего он открещивался до сих пор - изложенное теперь Владимиром открытым текстом вздымало в душе волну гнева, горечи и возмущения от которых хотелось кричать...
Завтра все будет кончено. А ему еще завтра, и послезавтра, и еще возможно многие годы видеть отца.... и - Корф прав. Даже ужасаясь тому - на что тот оказался способен в припадке ревности и злобы - продолжать относиться к нему как к Государю...и отцу.... И поистине человеческая жизнь - всего лишь быстротечная иллюзия по сравнению с тем, что должно оставаться вечным...

0

268

Совместно с Михаилом Репниным

Владимир же шагнул вбок и перед ним сомкнулись три штыка не позволяя двинуться дальше. Он собственно и не собирался, да словно и не заметил сдвинутых винтовок - протянул руку между ними к Репнину, который так и стоял в оцепенении. И какая разница что сейчас его будут слышать конвоиры, друг который был ему всю жизнь, с восьми лет ближе чем мог бы быть родной брат стоял сейчас в шаге от него - и сколько бы там ни осталось быстротечных минут -или секунд терпения у солдат, их страха перед начальством и робости перед наследником трона?
- Я уж думал что больше не увижу тебя, Мишель...
==
Миша схватил протянутую руку так поспешно, как будто от этого зависела его жизнь.
- Этот суд - самая гадкая подлость, которую я видел в своей жизни, Владимир!
Вот бы быть сейчас рядом с другом - по ту сторону сдвинувшихся штыков. В прошлый раз, когда их хотели расстрелять, Мишелю было страшно, казалось, ничего страшнее в жизни и быть не может, хоть он и старался внешне храбриться и даже шутил. Оказывается, самое страшное - это когда твой друг там, один, приговорен к казни - а ты тут. В безопасности. И все, что можешь - стоять и смотреть, как его уводят.
То, что Мишель только что услышал об императоре, его не слишком удивило. Вся их семейка такая - с гнильцой. Бедная Даша...
===
- Бывают и похуже - Корф все же сумел улыбнуться. Какую невыразимую радость доставил ему Александр предоставив возможность повидаться с другом, поговорить, увидеть... проститься... Как сказать ему это, как выразить? Невольно вспомнилось утро перед дуэлью, когда оба они после ночной пьянки - но не испытывая ни тени похмелья сидели в кабинете в городском особняке, как он чистил пистолет а Репнин, не находивший себе места от беспокойства сидел слева и отчаянно искал выход. Искал и не находил. Сейчас он выглядел точно так же. А он, уже тогда решивший застрелиться если Александр промажет - не просто казался спокойным - а и был таковым. Как и сейчас. И это бесконечное спокойствие отражалось и в глазах - без тени горечи. Не этого ли он в конце концов ждал - с того дня как Сашенька назвала его папой? Если Император еще мог бы простить ему женитьбу на Даше - то никогда не простил бы что он занял его место в сердце его дочери. Он знал это - хотя не делился этим даже с женой. И.. .случилось то что случилось. Хотя... куда милосерднее было бы попросту пристрелить или повесить без суда и следствия. Смерть не самое страшное, а вот позор которым суд и приговор облекли его имя... Только об этом он еще и беспокоился... помимо жены и детей - о том что было главным всю его жизнь до их появления в ней. О чести своего имени....  и едва сумел отмести в сторону горечь при мыслях об этом. Мишелю станет только хуже...
- Однако, Миш - я по крайней мере до конца не уронил собственной репутации, не находишь? - вспомнив подначивания Репнина по части собственного максимализма Владимир вскинул голову и дернул уголком рта в прежней полуухмылке поручика Корфа за которую его так недолюбливала Натали считая самовлюбленным снобом - Если уж стреляться - то с Наследником Престола. Если отбивать женщину - то не меньше чем у самого Императора! Будет чем гордиться на том свете. Ангелы поди будут удивлены.
===
- А ты уверен, что попадешь в рай? - глупая привычка постоянно шутить, о чем он болтает, есть ведь вещи поважнее. Но язык Мишеля продолжал нести околесицу: - Ты когда до пекла доберешься, уж будь добр, присмотри и мне местечко потеплее...
Миша оборвал себя на середине фразы. Он ведь не то совсем хотел сказать.
- Я не помню, говорил ли я тебе это, Владимир, но я горжусь тобой...
Мужчина он в конце концов или тряпка? Почему этот треклятый комок сжимает горло и мешает говорить?
====
- Да нет, совсем не уверен - слово в слово, даже с той же интонацией повторил Владимир свои собственные слова сказанные им тогда, почти полтора года назад - у кронверка этой же крепости, другу стоявшему рядом с ним под наведенными дулами дюжины ружей. И горячая волна радости затопила душу при мысли о том что сейчас ему там стоять - слава Богу одному. А вот последующие слова друга заставили ярче заблестеть глаза и крепче сжаться пальцы которые так и не выпустили руку Репнина из своей.
- Не помню, говорил ли я тебе это, Мишель - но я счастлив и горд дружбой с тобой. - как оказывается это просто! Сказать вслух то, что даже в мыслях не облекал в слова, постоянно боясь показаться слишком патетичным даже в собственных глазах! Как оказывается просто - быть смертником, которому все позволено, над которым не станут смеяться - даже если сказанные вслух слова показались бы чрезмерными в любой другой ситуации. Не стоит повторять ошибку отца. Если уж есть возможность сказать человеку - чем он был для тебя - надо воспользоваться оставшимся временем. Чтобы после смерти оставить ему хоть это. - Мало найдется на земле людей которым повезло с друзьями так же как и мне. Спасибо.
===
- И тебе. Спасибо.
Такого друга ни у кого никогда не было. А теперь и у него не будет. Мишель судорожно сглотнул. Он понимал, что их разговор вот-вот прервут, а нужные слова не шли на ум.
- Я могу что-нибудь сделать для тебя?
====
- Выпей за упокой тот ящик крымского что остался мне должен. - улыбнулся Владимир и тут же вспомнив предновогодние похождения Репнина - не удержался от смеха - Только не за один присест! Натали же меня даже в аду разыщет если ты опять с дорожки собьешься! Представляешь - что скажет - вот ведь негодяй Корф, даже после смерти умудрился навредить ее брату!
Какой-то чертовщиной отдавал этот смех, но что поделать если он был искренним? Мишель обладал поистине невероятным даром - одним своим присутствием снимать бремя с плеч, и вызывать улыбку, и его легкий нрав и вечные шутки - сколько же раз вытягивали его самого из тягостного омута в который его то и дело швырял и собственный куда более склонный к мрачной меланхолии склад души, и проблемы с отцом, да и мало ли что еще...
Вглядевшись в лицо друга он все же покачал головой
- Право, Миш, мне становится совестно. Тебе плохо а мне сейчас - по крайней мере сейчас - так легко что дунь - взлечу. Спасибо Александру что привел тебя и.... - он на секунду замолчал и коротко, остро взглянул в полные смятения глаза друга и продолжил уже серьезно - Знаешь... у меня и вправду есть к тебе одна просьба. И очень важная для меня.
====
Мишеля передернуло. "Выпей за упокой". Но Владимир так спокойно говорил, так достойно держался, что Мишель просто не имел права раскисать.
- Ты не рассчитывай легко от меня отделаться, Вольдемар! Сам будет по преисподней чертей гонять, а мне тут одному скучать? Пусть даже и с крымским...
И как это он забыл, что здесь еще и наследник императорский? Следовало признать, что в самом деле, его нужно поблагодарить за такую возможность - увидеться с Владимиром и даже поговорить.
- Говори, - кивнул Мишель,  - Я все сделаю.
====
- Помирись с Александром - вполголоса отозвался Корф взглянув на цесаревича, который тем временем отошел к начальнику конвоя и завязал с ним разговор - для того чтобы подольше удержать конвойных на месте и дать друзьям хоть немного больше времени - Ты...можешь конечно, но не должен винить его одного  - он секунду помолчал и заговорил торопливо, словно боясь что ему не хватит времени - Послушай... я тебе не говорил, да и не сказал бы -  но сейчас у меня остается слишком мало времени. Да, между ним и Натали произошло - то произошло. Но - пойми произошло это не только по его вине. В конце концов - не взял же он ее силой! Она сама пришла к нему. Ночью. Не совсем трезвая - но достаточно чтобы осознавать что делает! Брату трудно такое слышать, знаю - но она отдалась ему по доброй воле, кто бы из мужчин удержался когда желанная и соблазнительная девушка сама склоняется в твои объятия. Да, должен был! Не смог - это может слабость но не преступление. Он помчался к Императору и добивался дозволения жениться на ней. Когда не вышло - он подставил свой лоб под дуло моего пистолета без тени сожалений - в расплату за то что сделал. Мишель, ты сам повторял мне слова Жуковского - Александр станет великим государем, и я имел случай множество раз убедиться в том что что он прав! Да к тому же..  Ведь с Натали уже все хорошо, благодарение Богу. И за честь твоей семьи он расплатился добровольно. И... - Владимир перевел дыхание и до боли стиснул его пальцы. Слова сорвались с языка прежде чем он успел подумать какую боль могут принести они другу - Прошу тебя, Миш.... хотя бы... хотя бы в память обо мне.
===
Так вот как все было... но почему же сестра не рассказала ему этих подробностей? Но как бы она такое рассказала?.. Натали... Импульсивная, всегда поступающая по-своему, всегда такая уверенная в собственной правоте...
- Я понял, Владимир...
Но это было еще не все. Последние слова друга хлестнули по уже основательно расшатанным нервам князя.
- Ты еще жив, Владимир, слышишь?! Жив!
Он с ненавистью посмотрел на отгораживающие его от друга штыки.
- Хорошо, я... помирюсь с цесаревичем. Он и в самом деле не так уж и виноват. То есть не только он...
===
- Спасибо! - почти шепотом проговорил Корф, глаза которого словно бы осветились изнутри. И тут же - словно ослабили пружину в которую его неожиданно скрутила эта тема - он спокойнее распрямил плечи и даже кандалы натеревшие запястья до кровавых ран, и удерживавшие левую руку на весу, на цепи - пока он правой все еще удерживал руку Репнина в своей - перестали давить. - Вины вообще нет. Ничьей. Ни в чем. Оставь прошлое прошлому, Миш! - он чуть помедлил и украдкой взглянув на хмуро что-то отвечавшего Александру начальника конвоя продолжил - Да, я жив. И кстати пока жив - скажи хоть какие вести там, в большом мире? Знаешь что происходит у меня дома? Как там дети?
===
Оставить прошлое? Только после того, как еще раз поговорит с сестрой. А впрочем... разве это так уж важно? Владимир прав. Почему же мы понимаем истинную ценность того, что имели, в тот самый момент, когда это теряем?..
Но философствовать не было времени. Вопрос друга поставил Мишеля в тупик.
- Понимаешь, Вольдемар, я в последнее время сам был несколько далек от большого мира. Пришлось немного отдохнуть. На гауптвахте. Поэтому возможности съездить к твоим у меня не было.
===
- На гаупвахте? - вот уж чего не ожидал! - Бог мой, Миш! За что?!
===
- Понимаешь, я побуянил немного, когда узнал о твоем аресте. Пошел добиваться справедливости. К императору. Но у Его Величества оказался неприемный день, что мне и попытались объяснить. А я не поверил. Ну и вот, попал под арест. Да пустяки все это. Ты лучше скажи, что-то может нужно передать? Даше... Анне?
===
Вот когда конвойные уже начавшие терять терпение стали коситься на своего арестанта уже с неприязнью а с опаской, потому что Владимир расхохотался - да так, что дернулась, и натянулась цепь на руках.
- Боже мой! Мишель! - смех никак не иссякал, стоило лишь представить картину того как взбудораженный Репнин пытается пробиться к Императору. И хотя смешного в этом было не слишком много - к смеху примешивалась изрядная доля облегчения. Слава Богу был "не приемный день"! Слава Богу его не пропустили! Иначе... пылкий, не сдержанный на язык Михаил мог бы наговорить лишнего и пожалуй не ровен час оказался бы в соседнем каземате! Господи! Спасибо что он отделался лишь гаупвахтой! - и лишь с трудом успокоившись - он все жепокачал головой - Пообещай не делать подобных глупостей. Ни твоим родителям, ни сестре не пойдет на пользу если тебя отправят вслед за мной. А толку от твоего бунта иного- сам понимаешь - не было бы. Я... я все понимаю, Миш, но мне ты и правда ничем не поможешь. Считай что у меня была дуэль и я наконец нарвался на того кто стреляет лучше меня. Договорились?
Начальник конвоя уже похоже не отвечал Александру. Смотрел исподлобья чуть ли не волком - лишь оттого что статус не позволял сказать "оставьте нас в покое, Ваше Высочество" А цесаревич похоже распинался уже из последних сил воображения. Сколько еще он сможет отвлекать охрану? Три минуты? Одну? Серые глаза посерьезнели
- Не надо никому ничего передавать. Дашу я увижу перед казнью. А Анне... ей получить посмертное послание будет пожалуй хуже чем если просто уйду не прощаясь.  Разве что... - Корф прикусил губу - Серж...
===
- Тебе смешно, да? Ну-ну, смейся. А все-таки, я славно отделал охрану. Не веришь?
Мишель с удовольствием отделал бы и этих, с непроницаемыми лицами и тупым выражением в глазах держащих свои штыки, но Вольдемар прав - толку от этого не будет. Чертова беспомощность.
Желание уйти не прощаясь показалось Мишелю жестоким по отношению к Анне, но он не стал спорить. А вот последнее слово друга...
- Что - Серж?
В такой момент не должно быть места ревности. Но ведь она появилась, зараза незваная.
===
Владимир прикусил губу. Что можно передать Воронову? Что он сказал бы ему окажись тот сейчас здесь? Да в общем-то ничего. Разве что...
- Пожми ему руку за меня. - просто произнес он наконец.
А начальник конвоя уже глянул на часы и с ужасом отшатнулся от продолжавшего что-то вещать цесаревича. Вместо  оговоренных пятнадцати минут они простояли почти полчаса - еще чуть - и навстречу им выйдут узнать - куда запропастился арестант которому давно надлежит быть в камере. Солдаты оглянувшись на своего начальника вздохнули с явным облегчением и когда тот явно заторопился к своим - по собственному почину сомкнулись теснее, почти касаясь арестанта остриями штыков.
- Похоже мне пора.. эскорт торопится... минуты превратились в секунды, крепче сжались пальцы
===
- Я... да. - Мишель устыдился своих мыслей. Благодаря наследнику, у Мишеля был и этот разговор, и эти  последние минуты. А у графа Воронова такой возможности уже не будет.
Но и эти минуты прошли. Миша неприязненно зыркнул в сторону спешащего к ним недоразумения с вытаращенными глазами, и больше уже на него не смотрел.
- До свиданья, Владимир, - ну никак не поворачивался язык сказать "прощай".
===
Теплом прихлынуло к сердцу, осветило глаза словно вспышкой заходящего солнца. Сжалась рука - в последний раз пожимая руку друга и Корф разжал пальцы. И почти тут же цесаревич, взяв Репнина за плечо, оттащил его на пару шагов назад, зная что сейчас конвойные будут перестраиваться, и неизвестно как отреагирует вспыльчивый князь когда его толкнет солдатня. Ни к чему было это сейчас... И не стоило...
Владимир понял. Он бросил на Александра благодарный взгляд, посмотрел на Репнина со спокойной, едва уловимой улыбкой в уголках губ, и отозвался тепло, словно собираясь в какую-то дальнюю поездку.
- Прощай, Мишель. Кланяйся за меня Натали.
Цесаревич схватил Репнина за плечо, оттащил на пару
- Ну пошел, пошел!- заторопился конвой, арестант вздрогнул от нетерпеливо кольнувшего в спину штыка. И бросив взгляд на обоих друзей - он пошел дальше, сопровождаемый вновь сомкнувшимся строем солдат
Несколько минут стоял в оцепенении наследник престола, глядя вслед уже скрывшемуся из вида конвою. А потом вздохнул и так же молча повел Репнина обратно. На Плясовую площадь, где дожидались их Елагин с Волконским.

Отредактировано Владимир Корф (29-07-2015 11:28:47)

+1

269

После светлого дня снаружи каземат показался еще более мрачным чем был. Тогда, в первый раз, его лишь перевели из одной части тюрьмы в другую. А сейчас контраст был поистине ужасающим. Но Владимир едва ли не стремился сюда. После невероятного напряжения, льда сковавшего его тело там, в зале суда, после встречи с друзьями - силы удерживавшие его были на исходе, его шатало, ватные ноги подгибались, непрестанное, все чаще и чаще всплескивающееся болью чувство жара в груди выматывало, и камера в которой он наконец останется один, вне посторонних глаз казалась ему спасением. Пляшущие отсветы факелов по стенам коридора, хмурое лицо Кузьмича, открывавшего им решетку, низкий коридор с тяжелыми дверями, беспокойная возня помешанного арестанта в пятой камере... И скрип с которым перед ним вновь открылась дверь черного сырого каземата. Конвойным не пришлось подталкивать Корфа. Он вошел сам.
Захлопнулась дверь, с лязгом опустился засов. Солдаты отправились обратно, надзиратель дисциплинированно запер за ними решетку, но Владимир этого уже не слышал. Дверь вновь отсекла его от остального мира и вокруг сомкнулась непроглядная тьма. И тишина, нарушаемая лишь стуком сердца, дыханием, и ставшим уже привычным звоном цепей.
И только сейчас он позволил себе выдохнуть. Расслабиться. Как-то машинально, не полагаясь на помощь ослепших в темноте глаз он нашел во мраке койку и тяжело опустился на нее, потому что ноги уже отказывались его держать. Словно канатом притянутым к плечам потянуло назад, он нащупал мокрую стену в темноте чтобы не удариться об нее и лег, глядя в абсолютный мрак. Где-то над ним совсем невысоко изгибался арочный потолок. Толстая каменная громада сверху, отделявшая подземные казематы от надземной - а точнее надводной части стены. Два яруса надземных камер проложенные в толще Невской куртины. А потом... плоский верх стены укрытый снегом. А выше... выше только небо.
Вот и все. Это случилось и все решено.
Завтра.
Меньше суток. Осталось часов двадцать.

Владимир невольно вспоминал прошлый раз. Тогда не было ни суда, ни приговора. За ними просто пришел полковник Заморенов, объявил о приговоре и увел за собой, дав лишь возможность Мишелю повидаться с сестрой.
Он невольно горько улыбнулся вспомнив как отчаянно желал в тот момент увидеть отца. Но отец не пришел.
Воспоминания об отце пришли впервые за долгое время. И теперь он не стал от них отворачиваться. У него лишь менее суток чтобы подумать обо всем, и нельзя больше говорить себе "потом".
"Ты опозорил фамилию Корфов!"
В тишине каземата крик отца звучал у него в ушах, затопляя горечью.
Господи, как же больно мне было тогда, ведь я был не виноват. Что же сказал бы отец обо мне сейчас.... Не только бы не пришел на свидание. Проклял бы. Проклинал бы тот день когда у него родился сын. Проклинал бы память обо мне. Да и не вспомнил бы ни разу.
Он невольно вспомнил как после крепости, после той эпопеи с Калиновской он возвращался домой. Картину которую застал дома. Долгорукую и Забалуева. То как ему удалось обратить их притязания в прах и выставить их из дома. Благодарную радость отца - и его сокрушительный гнев. И горечь... горечь от того что не разобравшись счел виновным.
А на другой день.... На другой день он побывал в театре. И понял - чем был занят отец после своего выздоровления. В то время как он метался по камере, пытаясь содрать веревки, и мечтая сбежать лишь для того чтобы получить пять минут разговора с отцом. Мечтал увидеть его, извиниться... попрощаться... в то время как их выводили из камеры и ставили к стенке. Заряжали и наводили винтовки...
Отец в это время был занят постановкой "Ромео и Джульетты".
Даже сейчас эта мысль болью и горечью травила душу.
Почему же, отец..... за что.....
За что.......
Завтра я пожалуй смогу спросить у вас об этом. Только сомневаюсь что вы ответите. Теперь мне нести вашу ненависть и презрение ко мне целую вечность. Потому что теперь... теперь наше имя и вправду опозорено. Из-за меня.....
Господи... я не хочу этой встречи.
Хотя... может там, за гранью - все иначе? Может хоть там вы смогли простить меня. И принять... Ненавидите ли вы меня сейчас? Или прощаете, и ждете? Что я увижу - улыбку которую так любил но видел так редко? или нахмуренный взгляд. Обнимете ли вы меня или прогоните прочь?
Мама.... а еще я увижу маму.

Воспоминания о ней были обрывочны - то смутными то яркими. Иногда вспоминалась не она сама - а лишь ее портрет на стене кабинета. Комната в петербургском особняке. Он жил один пока служил в Петербурге. Отец с Анной часто наезжали туда из поместья. И как часто - даже став взрослым, даже после Кавказа он все же приходил иногда в эту спальню со светлой мебелью, в кремовых и бежевых тонах. Уже не для того чтобы прятаться. А просто потому что даже ему, которого называли циником, бессердечным эгоистом, беззаботным повесой и безжалостным ловеласом - была иногда нужна толика тепла. Искреннего, настоящего. Ни одна из его интрижек, и амурных похождений не приносила ничего подобного.
Ни одна.
Пока не встретил Дашу......

Отредактировано Владимир Корф (04-07-2015 15:05:20)

+1

270

- Даша....
Даже одно имя беззвучно коснувшееся губ вызывало сладкую боль. Владимир с усилием разжал левый кулак - пальцы сведенные судорогой от долгой неподвижности повиновались с трудом. Перевитая тонким кружевом прядь волос, которую он сжимал в ладони шагая по крепости в сопровождении конвоя, когда стоял перед судом, когда его вели обратно, когда говорил с друзьями - она стала влажной от холодной, болезненной испарины не оставлявшей его со вчерашнего дня. На ощупь, не видя ее в чернильном мраке каземата он постарался вытереть ее об холщовый рукав робы и приложил к щеке.
Щемящей нежностью накрыло прикосновение - как десятки, сотни раз до этого он зарывался лицом в ее волосы, или касался их губами.
Он и сейчас чувствовал их на своем лице. Едва уловимый запах роз. Улыбнулся, вспомнив как она с серьезным видом показывала ему как надо наносить масло на гребень. И видел, как скользят каштановые пряди между его пальцев. Он так любил играть с ее волосами. Гладить их, расчесывать пальцами. Прятать в них лицо и сдувать со щеки непокорный локон... Эта крошечная частичка ее - была сейчас целым миром, наполняющим бесконечную тишину каземата. Светом ее глаз, в которых то плясали веселые бесенята, то появлялись слезы....
Лишь один ее взгляд он не любил.
Ненавидел
Когда эти глаза становились отстраненными... пустыми. Закрытыми.
Чужими.
Когда она пряталась, уходя в себя. Закрываясь от него, и надевая маску.
Перед ним!
Это было лишь вначале, но... так больно. У камина в петербургском особняке. На развалинах ее дома.... Она так часто причиняла ему боль сама не зная об этом.
Я здесь всем чужая... после всех усилий, после всего того что было сделано, сказано и перечувствовано - эти слова тогда ожгли как пощечиной. Чужая... в доме который он наполнил ее родственниками, и половиной ее дворни - настолько что впору самому было чувствовать себя чужаком в собственном доме...
Было ли это мимолетным чувством? Или она и вправду таила это в душе - не показывая? Сделал ли он свой дом родным для нее? Сумел ли....
Успел ли?
Как хотелось в это верить. Ведь в последний месяц этого отчужденного выражения он более не видел.
Это наш дом, родная.... наш.... Даже когда меня в нем больше не будет.
Он вдруг представил как она вернется домой... как войдет в его кабинет. Жгучая боль всколыхнулась пожаром сбив дыхание и на секунду вернув его из грез обратно в камеру.
Даша-Даша... ты хотела иногда уединения. Теперь оно у тебя будет постоянным.... И не понадобится тебе "норка"...
Господи... Ей снова придется взяться за дела. Снова стать старшей в доме?
НЕТ! Нет-нет-нет!
Елагин... он обещал не оставлять ее. Пусть у него хватит ума взять все на себя. А ведь она наверняка начнет геройствовать -как тогда, когда ослеп Илья, и пытаться взвалить на себя еще и эту ношу.
Нет.... не хочу.

Я обещал детям что она будет проводить с ними больше времени... держал слово и как же они были счастливы. Что же будет теперь?
Господи.... что с ней теперь будет. Со всеми ними. Как она расскажет детям что я больше не вернусь. Никогда...

Темнота наваливалась со всех сторон, протягивала к горлу цепкие когти. И вновь давило каменной тяжестью окруженной пожаром словно камень попавший в доменную печь горевшее в проснувшемся недуге сердце - а мысли, мысли резали хуже тысячи ножей, стоило ему представить лица детей. Лицо Сашеньки когда она узнает что ее отец убил того кого она пожелала назвать отцом сама. Представил какие глаза будут у Алешки когда он узнает что отец которым он восхищался и считал героем - казнен за предательство.... Господи... больно....
А Егор.... он вспомнил молчаливое приветствие. Как мальчик водил пальцем по его ладони, знакомясь с ним впервые. "Папа, мы пришли". Ребенок открывавший свою замкнутую душу все более и более. Ребенок вошедший в его дом сумрачным дикушем, цеплявшимся за руку старшего брата.... ребенок спустя два месяца хохотавший во все горло, и носившийся с остальными детьми по залу в котором было более двух десятков посторонних. Ребенок позабывший свою молчаливость, свои страхи, свою скованность перед чужими, ребенок который даже сейчас - там, в поместье - ждет его. Рисует лошадей, и ждет когда вернется папа и они снова будут скакать по весне на громадном черном жеребце по пробуждающимся лугам, и он вновь будет смеяться... как тогда - в первый раз.... Как отреагирует Егор?
Боже мой.......
"Отец!" - в который уже раз пронзительно звал Михаил сбегая с лестницы.
Он знает..... При мысли о нем он поневоле выгнулся на койке, ловя спертый, почти лишенный кислорода воздух.
"Я обещаю тебе..."
как же мало было у меня времени чтобы выполнить свои обещания.....  А теперь - детство которое я хотел ему подарить, детство продолжавшееся так мало - вновь закончится. И ему придется снова стать старшим в семье. Что же он будет думать обо мне...
Господи... возненавидят ли они меня... все четверо. Или...

Мысли о детях жгли раскаленным железом, вызывая не сожаление а пронзительную, горячую боль, словно сердце истекало кислотой. Не было при мысли о них той бесконечной нежности и тепла которые смягчали боль при мыслях о Даше. Любовь, любовь бесконечная как океан, как теплое, бездонное летнее небо обволакивала все, превращая горечь будущего прощания в щемящую нежность...
А при мысли о детях боль не смягчало ничто. И бесконечное чувство вины делало ее еще сильнее.
По крайней мере я успел усыновить их... Хоть и опозоренное имя - все же имя. Они очистят его. Они, время, Александр - имя будет жить, раз есть кому продолжать его носить... Иначе остались бы они по-прежнему подопечными - зависящими от Даши во всем и не имеющим шансов никогда поднять голову в обществе, за неимением собственного имени. Чуть получше чем мещане и крестьяне - но никогда никоим образом не дворяне. Опала... вещь переходящая.
Что ж... хоть это я успел для них сделать...
хоть это останется с ними после меня..

Отредактировано Владимир Корф (04-07-2015 16:07:34)

+1

271

Стукнула откинувшаяся оконная дверца и открытый прямоугольник пропуская свет чадивших в коридоре факелов бросил колеблющиеся отсветы на противоположную стену и потолок, расцвечивая до того абсолютную тьму отдаленными оранжевыми сполохами. Владимир не пошевелился. Он знал что это руки Кузьмича поставили сейчас на откинутую створку кружку с водой и кусок хлеба. Наверное надо было встать. Завтра перед казнью нельзя шататься и выглядеть бледной тенью - еще решат что он боится. Но его словно придавливало к койке всем весом навалившейся громады крепости. Сейчас.... сейчас встану - пообещал он себе. И лежал, рассматривая стены, проявившиеся при этом слабом свете. Словно бы возникшие из ничего, из размазанной давящей темноты - сейчас можно было видеть и почерневшие кирпичи и гранитную кладку глубоко под ними, в тех местах где почерневшие от сырости кирпичи расселись на такую ширину что можно было просунуть ладонь. Хорошее место для тайника. Было видно и ручейки воды стекавшие по стенам. Его взгляд невольно обратился к наружной стене. От едва-едва заметного света - ледяная стена стала видна, и он невольно думал - какова же она летом. Ведь этот лед на ней - это вода... вода просачивающаяся сюда несмотря на все ухищрения строителей. И подумав о том, что лишь эта стена - странная преграда сооруженная человеческими руками отделяет его от холодных глубин Невы он содрогнулся. Не раз и не два слышал он о том как разливаясь, река затопляла даже надземные камеры. Владимир попытался представить себе эти наводнения - как вода хлещет через вот эти щели в кладке, поднимается до колен, до пояса, до груди, все выше и выше... если узник умел плавать то пожалуй ему еще удавалось растянуть свою агонию, всплыв под самый потолок, и ловя остатки воздуха, пока наконец вода полностью не сливалась с камнем арочного потолка. Страшная должно быть это смерть. Однажды в детстве он видел, как в крысоловку попалась большая крыса. Крепостная Марфа побоялась убить грызуна проткнув его через решетку чем-нибудь острым, и попросту бросила крысоловку вместе с хвостатой пленницей в большой фонтан в парке. Железная клетка моментально ушла на дно, и мальчик еще долго смотрел как металась по ней крыса никак не желавшая захлебнуться. Наверное это продолжалось пару минут, но тогда казалось что крыса мечется в воде целый час. Как будто ей не надобен был воздух чтобы дышать. Вот и здесь... сколько людей утонуло в запертых казематах - как та крыса в каменной чаше фонтана.
А собственно... какая разница между людьми и животными?
Прав, Воронов. Бесконечно прав, когда говорил что любой зверь лучше человека. Никогда животное не убивает без цели. Даже волки, грызущиеся из-за первенства в стае почти никогда не дерутся насмерть. Животное убивает чтобы жить, когда оно голодно, когда защищает свою подругу, свое потомство или собственную жизнь - таков закон природы. И лишь людям дано убивать из прихоти. Ради тщеславия, власти, мести, богатства или каких-то принципов. И какой идиот назвал человека венцом творения?
Воронов..... О том какой сегодня день - он услышал лишь в суде. 11 января. Он провел в крепости ровно семь суток - раз его привезли сюда рано утром четвертого. Семь дней.... Письмо до Польши в лучшем случае дошло бы дней за четыре-пять. Даже если Серж рискнув всем на свете сразу же кинется сюда, то он доберется до Петербурга... послезавтра? Да и то если будет мчаться без передышки, если его в пути не задержит смена лошадей, метель или завал на дороге. Я с ним не попрощаюсь. Впрочем... разве мы не договаривались на этот случай еще на Кавказе? Хоть бы сам он не влип, услышав по какому обвинению...
Бесполезные мысли. Разве он не знал своего друга? Воронов легко и почти без сожалений бы принял гибель друга в бою, или на дуэли. Покривившись, смирился бы даже с самоубийством или болезнью. Но принять обвинение его в измене... И мысленно обращаясь к другу, который за много сотен верст отсюда - летел сейчас по заснеженным дорогам Владимир словно разговаривал с ним. Уговаривал не наделать глупостей... помнить об Анне... Хотя и знал что это бесполезно, даже если бы Сергей и мог бы слышать его сейчас...
- Эй! Парень, ты спишь? - тихий шепот Кузьмича не разбудил бы его пожалуй, если бы он действительно спал. Отвечать не хотелось, как не хотелось и шевелиться - измученное тело получив наконец долгожданный покой как будто растворилось, а спокойное, ясное сознание путешествовало по мыслям, словно уже отрешившись от всего земного. Но старикан был упрям, это Владимир уже успел понять и отозвался негромко, глядя в потолок
- Нет.
- Тогда чегой лежишь? Плохо тебе? - показалось? Да нет, не показалось, отчетливые встревоженные нотки нельзя было не распознать. Арестант поневоле дернул уголком рта в усмешке и с усилием поднялся, сбрасывая ноги с койки и садясь. Звякнула цепь стукнувшись об пол. Кто бы мог подумать что надзиратель камеры смертников будет когда-нибудь беспокоиться о его здоровье? Воистину неисповедимы пути твои.... Его шатнуло, но тем не менее он поднялся, и растирая грудь кулаком подошел к двери.
- Все хорошо у меня, Кузьмич.
- Ой врешь. Я стар, сынок, да не слеп - вздохнул надзиратель и подвинул по створке кружку. - Ешь давай. Силенок-то суд выстоять хватило, да поди ты хвост сразу и распустил? Ешь, а потом вот это....
Владимир через открытое окошко увидел как руки в черных перчатках отсчитывают в жестяную ложку едко пахнущую жидкость из темного флакона. Лекарство тюремного лекаря. Ай да Кузьмич... не забыл, хотя вроде суд закончился, и нет никакой насущной необходимости в дальнейшем лечении.
Хлеб оказался пшеничным а не ржаным и полузабытый за время заключения вкус показался ему восхитительным. Медленно разжевывая кусочек за кусочком Корф поинтересовался
- Который час?
- Четыре пополудни.
- Хм... для обеда поздновато, для ужина слишком рано... Кузьмич, ты чего - с собственного стола меня побаловать решил?
- Какое там - старик издал трескучий смешок - Белого и нам не положено. На кухне выпросил для тебя. Ты ж не виноват что обеденную пайку пропустил пока в суде был. Вот и выдали что было, там господа офицеры как раз обедать собирались.
Владимир промолчал, но был тронут этой заботой. Вроде как нечто незначительное - но чтобы надзиратель в блоке смертников дополнительный паек хлеба для кого-то добыть пожелал... Кузьмич же следил за ним через окошечко, наклонившись чтобы снизу вверх смотреть на его лицо и убедиться что арестант дисциплинированно поглощает еду. 
- Вот молодец. - одобрил он наконец, когда Корф взялся за кружку и просунул через окно ложку с лекарством - Держи, да смотри не пролей.
Вот теперь его разобрало смехом. Проглотив лекарство и запив его водой Корф таки рассмеялся и возвращая ложку с кружкой не удержался
- Семен Кузьмич, да ты за мной как нянька за дитем малым ходишь. Спасибо!
- За тобой и надо как за дитем ходить - проворчал старик, забирая и то и другое. - Двое суток кто тут у меня голодал? Молодо-зелено, весь такой в надземных весях а жрать кто будет? Пузо, сынок, человеку дано не для того чтобы пустовать, коли есть что туда положить можно. Пока живой - изволь питаться по-человечески. И снадобья Данилыча пить - а то гляди протянешь ноги самостоятельно, палач без работы останется, а ему между прочим детишек кормить.
Ворчание еще больше разбирало весельем. Странно это было - стоять в черноте каземата перед единственным светлым пятном, отведав скудного арестантского пайка, имея за плечами суд, а перед собой - лишь десяток-полтора часов и смерть за ними, и улыбаться желчно-добродушному ворчанию надзирателя. Странно, но ничего с собой поделать он не мог.
- Ну ты хватил, старик, не так уж я плох - посмеиваясь возмутился арестант ловя себя на том что вновь поневоле растирает грудь кулаком.
- Вижу - проворчал Кузьмич в ответ, и со вздохом почесал свободной рукой в затылке - Ты это... может хочешь чего? Смертникам вроде как последнее желание положено.
- Смертникам много чего положено, да не знаю соблюдается ли. - отозвался Владимир со вздохом, прислоняясь плечом к двери со своей стороны - Положено свидание... письмо.... и желание, да, знаю.
- Ну свидание это как водится, письмо... сам знаешь вначале прочитают. А желание - конечно не звезду с неба, но, скажем поесть чего-нибудь вкусного?
Корф усмехнулся
- Кузьмич, ты ж думаю повешенных немало видел. Неужто забыл что  бывает с теми кто накануне желудок свой побаловал? Мне не улыбается обделаться в петле. Хоть тело жене и не отдадут, а все равно - перед теми кто хоронить будет - неудобно. По мне так уж лучше попоститься чем в гроб в испачканных штанах лечь. Не утруждай кухарей местных, не надо мне ничего
Старый надзиратель содрогнулся. Он в свои годы и то старался не очень-то задумываться о костлявой, а слыша то, как спокойно этот молодой еще совсем человек рассуждает о собственном трупе он поневоле ощущал чьи-то ледяные пальцы прикасающиеся к его собственному загривку.
- Батюшка еще к тебе придет. - вспомнил он наконец - Отец Иннокентий, иерей собора нашего.
Владимир лишь улыбнулся. Он вспомнил что читал про процесс 26 года, про то, какую роль сыграл в нем Петр Мысловский, духовник пятерых смертников, а со слов Марлинского, и братьев Беляевых, служивших с ним на Кавказе - знал и о том как поддерживал этот отважный и глубоко милосердный человек семьи остальных осужденных, несмотря на то, что это компрометировало его самого. Такие люди редки, особенно среди клира. И навряд ли этот Иннокентий кем бы он ни был - таков же.
- Пусть приходит коли положено. - пожал он наконец плечами и вспомнил о просьбе которая у него таки имелась. - Семен Кузьмич... Ты вот про желание говорил. Добудь мне если сможешь кусок мыла да пару ведер воды завтра утром.
Старик бросил на арестанта короткий взгляд через окошко, дернул себя за ус и кивнул.
- Закрывать пора. - буркнул он - Ты... ты правда держишься? Помощь не нужна?
- Держусь, Кузьмич, держусь. Не первый раз к смерти на свидание собираюсь. - Владимир усмехнулся - Кокетливая дева столько раз свидание назначала, а все не являлась
- Оно и понятно тогда отчего вымыться хочешь - сердито съязвил надзиратель, хмуря кустистые брови, но в его прозрачных глазах Корф ясно видел смешинку, и молчаливое одобрение - Хочешь впечатление на деву произвести.
- Э, нет, без намеков, старик! - усмешка Владимира медленно растеклась спокойной улыбкой - Я женат и с какой-то костлявой девицей жене изменять не буду, да и не в постель мне с ней ложиться. Да просто невежливо как-то знакомиться в таком вот виде не находишь?
Это было уже чересчур. Кузьмич хмурившийся все больше и больше прыснул со смеху, и одновременно с этим захлопнул окошко. Как можно досадовать, ворчать и смеяться одновременно. Ан нет, оказывается можно. Но отходить сразу от двери не стал. Прислушался. Вначале стояла мертвая тишина, потом несколько шагов, звон цепей и вновь тишина сказали ему что узник вновь отошел к своей койке и то ли сел, то ли лег. И покачивая головой он отправился по коридору к своей каморке, унося кружку с ложкой. Шагов сегодня ночью повидимому не будет. И оно и к лучшему. А может и нет.

Отредактировано Владимир Корф (05-07-2015 11:38:36)

+1

272

Не успел Кузьмич хорошенько размять нывшие от сырости кости и начать копаться в своем столе выискивая перо получше для письма которое собирался написать арестант - на узкой лестнице вновь загремели шаги. Для батюшки было еще рано, тот появится не раньше чем часам к шести, надзиратель это знал так же хорошо как собственное расписание. Уж очень много смертников прошло через его руки, и визит священника, каждый раз пенявшего на крутизну и узость лестницы был делом обычным и привычным. К тому же тот предпочитал почивать после обеда, и раньше пяти пополудни не вставал. Шаги лязгали металлом, и отпирая решетку он поглядел на лестничный проем ожидая Никольского или кого-то из солдат охранения принесших официальный приказ о казни, но к решетке из темного провала вышел высокий, седой человек с морщинистым, обветренным лицом и лучистыми глазами. Густые бакенбарды и усы были белы как снег, а фигура поражала статностью, хотя Ивану Никитичу Скобелеву шел шестьдесят второй год. Пустой левый рукав как всегда был приколот  манжетом к борту мундира словно бы генерал держал у пояса несуществующую, отнятую по самое плечо руку, а страшная трехпалая правая рука держала казенный свиток с гербовыми печатями. Двое солдат сопровождавших его вылезли из лестничного проема следом за ним, а Кузьмич, узнав коменданта заторопился распахивая перед ним решетчатую дверь.
Иван Никитич Скобелев за всю свою биографию так и не научился чванству высших чинов. Он был родом из простонародья, и начав свой путь в четырнадцать лет тем что добровольно отправился в армию - он прошел путь до генерала от инфантерии лишь благодаря личным заслугам, собственному  беспримерному мужеству, умом и преданности стране, граничившей с фанатизмом, поскольку за его плечами не было ни богатства, ни происхождения, ни влиятельных знакомств. Вместе с этим - генерал всегда был прям и откровенен, говорил что думал и не раз попадал в опалу и бывал разжалован за слишком вольнодумные высказывания, которые трактовались Третьим отделением как бунтарские, однако которые сам он считал сказанными лишь к вящей славе государя, которую позорили полицейские чины. Последняя такая его опала в чине генерал-лейтенанта замаскированная под полупочетное полунасмешливое "предоставляется отдых во исцеление ран полученных на государевой службе, с рекомендацией не утруждать своего здоровья дальними поездками выходящими за пределы деревни Новиковки, Оренбургской губернии"  -продолжалась с 1828 по 1831 год, до тех пор пока в марте 31-го не вспыхнул мятеж в Польше. Вот тогда-то и вспомнили бывшего соратника Кутузова, героя Бородина. Располагая лишь резервными дивизиями 1-го, 2-го и 3-го корпусов - иными словами необстрелянными новобранцами вместо опытных солдат основного состава и одной-единственной опытной гренадерской бригадой он ураганом прошелся по царству Польскому, потерял руку на пылающих улицах Минска и на том и закончил свой военный путь. Однако всем войскам ведом был его прощальный приказ, надиктованный им как раз в тот момент когда полковой лекарь срезал лоскуты кожи удерживавшие полуоторванную, раздробленную в плечевом суставе руку «Для меча и штыка к защите славы святого нам Отечества, и трех по милости Божией оставшихся у меня пальцев с избытком достаточно».  Комендантом Петропавловской крепости Скобелев был назначен лишь в прошлом году и такова была сила этой личности, что не было в крепости ни одного солдата который не дал бы повесить себя кверху ногами или утопить в Неве за своего коменданта. Да и сам Скобелев - отличавшийся великолепной памятью, вышедший из простонародья, из солдатни, до последнего дня своей жизни изъяснявшийся простым и четким солдатским языком, не признававший никаких вывертов и ухищрений - был действительно "отец солдатам" и мало бы нашлось людей прослуживших под его началом - где угодно за все годы службы, о которых он бы не смог вспомнить и рассказать хоть что-нибудь.
- Здравствуй-здравствуй Семен Кузьмич - небрежно кивнул генерал в ответ на приветствие вытянувшегося во фрунт надзирателя и оглядев коридор дернул плечом - Сыро тут у тебя. Мрачно. Поди для здоровья вредно. Ты бы подал на перевод. Хоть к кухне, хоть в арсенал. Люди хорошие везде нужны а ты тут.
Надзиратель что-то забормотал но Скобелев лишь вновь пожал единственным плечом - Ну смотри сам. Захочешь перевода - в момент сделаем. Веди показывай, где тут у тебя твой номер девятый.

Отредактировано Владимир Корф (05-07-2015 14:25:24)

+1

273

Корф молча лежал на койке, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, и водил каштановым локоном по своей щеке, по губам, по шее... мысли как-то неожиданно покинули его. Не оставалось ни одной. Ничего кроме мрака, тишины и этого мягкого, пушистого прикосновения. Он смотрел в темноту, и не думал ни о чем. Бесконечная тишина, и молчаливое ожидание сомкнулись над ним как черные воды ночного озера над упавшим на дно камнем. Прошло не более четверти часа с тех пор как он говорил с надзирателем - но по его внутреннему ощущению протекли уже многие часы.
Лязг засова и скрежет дверных петель прошли мимо его сознания погруженного в какое-то странное подобие небытия, но свет факела ударивший по глазам заставил зажмуриться, вскинуть руку, защищаясь от этого ослепительного после непроглядной черноты света. Разглядеть кто там к нему вошел он так сразу не мог и подслеповато щурился, пряча глаза, пока поднимался с койки и садился.
Скобелев остановившийся в шаге от двери обвел взглядом сырой каземат, цепи свисавшие с проржавевшей трубы, струйки воды стекавшие по стенам и наконец поглядев на арестанта плотно сжал губы.
- Табурет бы мне. А потом оставьте нас - коротко распорядился он, и Кузьмич сунув факел в крепление тут же исчез. Менее через полминуты он появился с деревянным табуретом, поставил его у койки и вышел, закрывая за собой дверь. Запирать разумеется не стал.
Владимир узнал его скорее по голосу нежели сумел разглядеть все еще ослепленными светом глазами, и встал все еще заслоняясь от света
- Генерал...
- Садись-садись, сынок в ногах правды нет - заявил Скобелев, проходя вглубь камеры и усаживаясь на табурет. Владимира не удивило что он обратился к нему на "ты". Всем известно было что Скобелев обращается на "вы" лишь к тем кого недолюбливает, или же когда вынужден к этому находясь по долгу службы в обществе высшей офицерии. Он опустился на койку и лишь теперь смог поднять глаза на своего неожиданного гостя.
- Да-а-а, не ждал что мы вот так вот встретимся когда-нибудь - начал Скобелев, опираясь локтем о колено. - Тяжко тебе пришлось, да и нездоров мне сказали. Что за дела, Корф? Кому ты перешел дорогу что тебя под такой монастырь да с припечаткою?
Владимир невольно улыбнулся, узнавая этот тон и покачал головой.
- Вы же слышали суд, Иван Никитич
- Слышал. Доводилось мне в жизни слышать брехню и поискуснее. Про то что ляпнул не подумав какую-то чушь - верю, но попал-то не за это. А как спровоцировать да подставить могут это не мне рассказывать, видывал уже. - Старый генерал фыркнул. - Я тебя мальчишкой безусым в деле видел. И знаю какими вырастают такие как ты - вон сколько их через мои руки прошло, ни в одном не ошибся. И в тебе не ошибся - видел что ты после приговора говорил, и знаю что правду. Так в чем дело-то? Болтают тут по углам про тебя всякое да не знаю чему верить.
-Что же болтают-то, генерал? -Корф не отвел глаз.
- Так мне тебе и докладываться? - рявкнул Скобелев - Болтают что у императора-государя женщину увел. А он тебя за это стало быть в расход. Эт ты что - с императрицей что ли интрижку завести посмел? Она ж тебе в матери годится, паршивец!
- Что?! - Владимир на секунду широко раскрыл глаза и не удержавшись  рассмеялся. Закачнулся спереди назад головой, стукнувшись затылком об стену и замотал головой - Боже мой, конечно нет! Господи.... Иван Никитич....
Скобелев хмурясь смотрел на него мгновенно остыв. Такой смех явно был не наигранным - он проистекал от неожиданности, да еще в обстановке полной безнадежности, и не верить ему было нельзя.
- Тогда не гогочи мне тут, а объяснись!
Корф, силившийся отдышаться после этого приступа смеха отер тылом кисти уголки глаз и посмотрел на него с едва уловимой улыбкой в которой мелькнула и пропала грустная ирония.
- Как же могло такое в головы прийти. Нет, Иван Никитич. Я женился два месяца назад. На Дарье Михайловне Волконской-Ливен.
- Ливен.... Волконской..... - генерал нахмурился, припоминая и вскоре его брови сдвинутые было к переносице поползли вверх, - Погоди... это не та про которую болтают будто... государева любовница?
- Бывшая, генерал. - едва уловимый холодок промелькнувший в голосе арестанта заставил Скобелева заинтересованно наклонить голову -Да.
Скобелев не слишком был осведомлен о придворных интригах, и вообще не выносил все эти закулисные игры, но его скончавшаяся два года назад супруга была до них весьма охоча, и зная характер мужа часто угощала его пересказами сплетен высшего света, преподнося это в виде анекдотов, потому что посмеяться над раздутыми аристократами старый генерал всегда был не дурак. Он медленно выпрямил свой все еще подтянутый несмотря на возраст стан и пронзительно поглядел на арестанта. Он понял все - и причину ареста, и ложное обвинение, и угрозу, и примерно предположив - почему она могла быть произнесена - не стал углубляться в детали.
Вот так. И ничего не поделаешь. Старый генерал лишь поплотнее сжал губы. Вот случается иногда и государю побыть человеком. Жалости к Корфу он не испытывал - пройдя свой путь среди войн и смертей, и зная цену людям - не умел сочувствовать тем, кто в этом не нуждался.
- Теперь ясно. - произнес он наконец. - А я все гадал - почему Государь в тебе так заинтересован. Я между прочим даже ходатайство изложить не успел. Резолюцию Его Величество поставил еще до моего прихода. По собственному почину прописал тебе расстрел. Теперь понятно почему.
Корф медленно выдохнул. Расстрел. Слава Богу.... ему было в общем безразлично как умирать, но мысль о петле - участи предателей все же жалила позором.
- Что, легче стало? - безошибочно констатировал Скобелев, глядя на него - Немудрено. Ты парень под пулями свой путь начал - под пулями и закончишь. Жаль только не спасти мне тебя как ты прикрыл меня в Польше. Что глаза раскрыл? Думаешь не помню? Я, сынок, всех вас помню. Почти всех. Что делать-то будешь?
Владимир едва заметно улыбнулся. Он тоже помнил пылающую улицу перекрытую баррикадой, артиллерийский огонь от которого дома вокруг брызгали во все стороны осколками камней, и свист пуль - первую в его жизни боевую кампанию в которую попал почти случайно - потому что Скобелеву для усмирения мятежа дали лишь резервные части, состоявшие из таких как он - молодых новобранцев и недавних выпускников Корпуса. Помнил и как полег почти поголовно идущий первым взвод, когда буквально под ногами запылала земля и воздух впереди и позади взвихрился разрывами снарядов. Остальную часть идущую следом отрезало осыпавшейся башенкой с часами, стоявшей на углу, и непрерывный ружейный и орудийный огонь превратил улицу в тропу мертвецов, по которой ползали раненые, стонов которых не было слышно за разрывами. Тогда-то и вытащил кто-то Скобелева из-под убитого на месте его коня. А он - чудом оставшийся невредимым вместе с двумя солдатами заорал чтобы они уходили и остался прикрывать их отход, прячась за баррикадой ,высматривая и одного за другим снимая стрелков с крыш и балконов. Им удалось подстрелить даже троих канониров легких орудий установленных на плоских низких крышах боковых сараев по обе стороны улицы, и сильно ослабить заградительный огонь, благодаря чему и удалось оттащить раненого генерала назад, к своим. А потом и самим выбраться. Вот уж он не думал что генерал помнит об этом. О том деле все забыли -генерала немедленно потащили к врачам, десяток людей выбравшихся живыми из этого адского горнила растворились среди остальных полков, и когда отдан был очередной приказ - завязался такой бой, что уже никто не помнил с чего он начался и кто выжил после этой засады.
- Письмо напишу сыну. Завтра попрощаюсь с женой. И все. - только и сказал он вслух, только вот голос невольно потеплел от этого воспоминания.
- Сыну? Ты ж говорил - два месяца как женился? - Скобелев был все тот же - цепкий, въедливый, не пропускающий ни единой мелочи- Или от первого брака?
- Приемные они, генерал. Дочь моей жены от первого брака и трое мальчишек, бывших крепостных. Я усыновил их перед свадьбой. А теперь.... - он не договорил но генерал усмехнулся понимающе
- А теперь не знаешь как жил без них раньше? Знамо дело. У меня, сынок из девятерых детей выжило лишь двое. В службе, детях и любимой женщине - все счастье кое только мужчине надобно.

Отредактировано Владимир Корф (05-07-2015 15:34:24)

+1

274

- Ваша правда, Иван Никитич - Владимир не удержался от улыбки, услышав как старый генерал расставил приоритеты. Правда сам он расставил бы их несколько иначе.
Скобелев чуть пожевал уголком рта и вскинул голову
- Рассказывай. Про своих. Вижу-вижу что тебе утешения не надобны, но и молчать тебе сейчас не след.
Корф медленно выдохнул и подался вперед, опираясь предплечьями о колени, свесив между колен скованные кисти рук.
- Трое мальчишек... они были крепостными. Есть у нас в уезде такой помещик. Прижил от своих крепостных целую стайку таких вот детишек, да измывался над ними как только мог. У Михаила до сих пор вся спина в шрамах прожженных сигарой, в рубцах от хлыста и трости. Он старший - ему уже десять. Повзрослел рано пытаясь защитить братьев от самодура, на себя брал наказания за них, да не все удавалось. Бил он их на глазах друг у друга... в бочке с водой Мишу топил чтобы Алешка, средний - из укрытия своего показался... Младший, Егор - трех лет был тогда, прятался в собачьей конуре, была там псина - ему и друг и мать и убежище. Пристрелил ее на глазах у ребенка да кнутом охаживал... малыш год после этого словечка не вымолвил. И еще полгода людей дичился. Вот за два месяца в моем доме снова и смеяться стал, и бегать -играть даже на глазах у незнакомых людей... и отцом меня - он первый назвал.
- Скотина - вставил спокойно Скобелев, и Владимир лишь кивнув продолжал
-Их кошмары мучили... караулил я их по ночам, ловил их дыхание, выслеживал их кошмары, а потом.... Мишка всегда такой серьезный, спокойный и собранный - словно не десять ему а все пятнадцать - от всех все скрывал и от меня тоже. А потом - расплакался у меня на плече. Дольше всех отстранялся. Лишь когда меня увозили - окрикнул.. отцом назвал. Девочка... Сашенька... маленькая принцесса. С ней было труднее всего. Она... она дочь Императора, Иван Никитич, и знает это. Не думал что когда-нибудь настанет день... но он настал. А теперь... когда-нибудь узнает правду и не знаю какие молитвы подобрать чтобы ее это не сломало. Алешка... Веселый, озорной, храбрый... рвется в офицеры, заслушивается рассказами о Кавказе и казарменными байками. Теперь ему в Корпус дорога заказана. Хотя разве что жена пересилит себя и обратится к цесаревичу за протекцией.
- Пусть и ко мне обращается - коли жив буду - спокойно вставил Скобелев - слушавший этот мерный голос человека которому больше не суждено обнять тех о ком он говорил - со странным ощущением словно и его самого касается тень этой обреченности которая жила в этой камере. - Корфы - храбрые солдаты. Не след традицию прерывать, мало ли какими слухами полниться будут эти проклятущие гостиные. Будет твоему мальчишке Корпус. И он еще посрамит тех кто тебя позорил. Ты я слышал и на Кавказе отличался.
- Откуда вы все про всех знаете, генерал? - Владимир не стал рассыпаться в благодарностях. Спокойные, твердые слова Скобелева - сказанные как нечто обыденное и само собой разумеющееся не нуждались в словесной благодарности. Он знал что этот мудрый человек прочитает куда больше в его глазах.
- А как ты думал? Я ж говорю - почти всех вас помню - до последнего солдата. А уж мальчишку что под ядра да пули полез тогда как и поопытнее него только и знали что пытались под трупы забиться.... Сколько лет тогда тебе было? Семнадцать?
- Восемнадцать.
- Все одно, мальчишка - фыркнул добродушно генерал - Знаю я какими вы вырастаете. По щенку всегда видно - каким взрослый пес станет -только ли брехать на псарне, или на медведя ходить. Слышал и молодого Воронова на Кавказе тоже ты из лап иноверцев вырвал, да еще в одиночку? Граф Петр Михалыч мой старинный друг, да о сыне своем столько мне писал что я почитай со всеми вашими похождениями знаком.
- Не иначе как хотел подкинуть вам материал для новой книги, генерал? - невинно осведомился Корф, которому как ни крути - а польстили эти слова.
- Это ты о чем? - Скобелев хитро сощурился, смеривая собеседника взглядом.
- О "Подарке товарищам", о "Беседе", о "Кремневе", о "Записках"... ну и конечно о "Письмах от безрукого к безногому" - тепло пояснил Владимир. Эти книги - воспоминания старого генерала, написанные простым, солдатским языком, искрящие непритязательным юмором, в которых подробно и точно были описаны множество эпизодов, характеров и ситуаций, которые знать и видеть мог лишь человек прошедший армию от самых низов до вершины, по привалам и сражениям, по маршам и переходам - человек знавший и любивший каждого - до последнего солдата в своем подчинении, выросший из этой среды и бывший костью от кости русской армии, солдатом с головы до пят и в чьем сердце горел огонь который и был движущей силой армии, который пылал в каждом человеке и вел великую армию от фельдмаршала до последнего солдата - через множество веков и войн во благо империи. - эти книги были ему дороги и составляли самую драгоценную для него часть библиотеки.
- Стало быть раскусил меня? - старый генерал уже посмеивался. Он не подписывал свои книги ни званиями ни регалиями, и часть из них, не имела даже его фамилии на обложке, подписанная псевдонимом "русский инвалид"
- Это было нетрудно, генерал. И сознаюсь честно - не раз предвкушал как Алешка прочитав их станет засыпать меня вопросами. И как вспыхнут его глаза, когда я скажу что однажды человек написавший их хлопнул меня по плечу и сказал "Быть тебе мужчиной, мальчуган." И как меня - по мальчишеской глупости это тогда с одной стороны озило а с другой - переполнило гордостью. И какой гордостью наполняло впоследствии.
- А ты еще в моей памяти сомневался. - В усмешке Скобелева промелькнула едва уловимая тень горделивого удовлетворения - Я не ошибся, сынок. Жаль только что мне провожать завтра тебя на смерть придется. Но ты и вправду мужчина. А потому - не буду тебе ни сочувствовать ни в ненужной жалости рассыпаться. И вот оно что. Спасти я тебя не могу, уже слишком поздно. Впрочем знаю умрешь ты с честью и кое-кто подавится твоей кровью. Но когда-нибудь, даю тебе слово - я спасу того, кто будет так же оклеветан и осужден ни за что. Из тюрьмы вытащу, оправдания добьюсь и отпущу как голубя на свободу. Будет жить на свете человек, сохранивший свою жизнь лишь в мою память о тебе. Может тебе, там и икнется пару раз. Попросишь Господа от меня за здравие и моих и своих детишек, пока меня самого он призвать не торопится.
Владимир не смог ответить. От простых и полных спокойного мужества слов душу окутало теплом и покоем. Вот оно - отцовское напутствие, которого он не получил от собственного отца выходя к стене в тот, первый раз. Впрочем иного и быть не могло. Те кто считал что знаменитые лермонтовские строки были посвящены Кутузову - сильно ошибались. "Слуга царю, отец солдатам" - было сказано именно о нем, о генерале Скобелеве, который таковым и оставался до последнего часа своей жизни.
Генерал поднялся, протягивая руку, и не поморщился, глядя на кровавые раны под кандалами, когда Корф молча сжал его руку. И так же молча вышел. Кузьмич молча вынес табурет.
Лязгнули засовы на дверях.

---
Генерал Скобелев сдержал свое слово.  В 1848 году, за год до смерти генерала, по его ходатайству из Петропавловской крепости был освобожден Императором молодой офицер. В резолюции Николая было написано: «Старику Скобелеву я ни в чем не откажу; надеюсь, что после его солдатского увещевания из виновного опять выйдет хороший офицер. Выпустить и перевесть в армейский полк тем же чином». Известно что самому же офицеру, чье имя не упоминалось во избежание огласки и негативных последствий для карьеры Иван Никитич сказал "Не меня благодари. А того, кому я обещал спасти невиновную жизнь вместо его собственной. И свечи ставь за упокой его доколе сам жив будешь" Сам генерал скончался в 1849 году в возрасте 66 лет, до последнего своего дня пробыв на государевой службе. Похоронен у стены Петропавловской крепости. Его сын, Дмитрий Иванович Скобелев продолжил ратную славу своего отца и в 1858 году стал генерал-адьютантом собственного Его Величества Конвоя. Внук же Ивана Никитича - по собственному признанию "не носившего лапти потому что было удобнее бегать босиком" - Михаил Дмитриевич Скобелев родившийся в Петропавловской крепости, в бытность своего знаменитого деда комендантом, в 1843 году, и воспитывавшийся не родителями, но дедом и ключарем крепости выполнявшим роль гувернера - стал никем иным как знаменитым Белым генералом, героем Русско-Турецкой войны, имя которого живет и по сей день, как освободителя и национального героя Болгарии.

Отредактировано Владимир Корф (05-07-2015 16:59:43)

+1

275

- Отворяй, Семен! - разлился густой бас по коридору подземелья, и надзиратель загремел ключами, отпирая решетку. Отца Иннокентия Кузьмич не особо жаловал. Он был верующим человеком, исправно посещал храм, постился, но вот попа этого - как ни старался святым пастырем представить не мог никак. Сколько раз ему доводилось провожать этого батюшку в камеры к смертникам и выпускать обратно. И каждый раз - задавал себе вопрос - как же так. Ведь смертники бывали разными. Некоторые вызывали к себе отвращение и страх, некоторые - презрение, некоторые - жалость, немногие - уважение, но отец Иннокентий всегда был один и тот же. И выражением лица, и голосом. И как часто видя как он величественно покидает камеру в которой скорчился несчастный, обреченный на смерть человек - Кузьмич поневоле сравнивал здоровенного попа - розовощекого, с внушительным брюхом, всегда в идеально вычищенном облачении, лоснящегося и пышущего здоровьем - с каким-нибудь бедолагой, отощавшим тут на хлебе и воде, без солнечного света. И почему-то был уверен, что поднимаясь наверх - священник будет лишь пенять на узость лестницы в которой такому объемистому телу было непросто повернуться, и отправится дальше даже не вспомнит о том бедолаге, над которым отслужил очередную службу. Он походил на большую тыкву - которые как известно не могут промокнуть под дождем, благодаря тому что влага скатывается с навощенной корки.
Вот и сейчас отец Иннокентий величественно прошествовал мимо него в сопровождении маленького, черенявого дьячка который нес сосуд с елеем, книгу, крест, кадило и прочее потребное для таинств.
Кузьмич как раз перед тем заставивший узника выпить очередную порцию лекарства точно знал что тот сейчас не спит, и открыл перед ними дверь, даже не заглядывая внутрь. И ушел оставив дверь открытой, зная что дьяк зажжет столько свечей что очень скоро в каземате при закрытой двери можно будет задохнуться и не заметить этого.
Владимир погруженный в какое-то отстраненное состояние, после разговора со Скобелевым не удивился их приходу. Кузьмич ведь предупреждал, что так полагается. Поэтому он встретил обоих спокойно-равнодушным взглядом, и сел на койке, готовясь терпеливо выдержать предстоящую процедуру. Протеста против ритуалов он не испытывал, доверия и веры в них - тоже. Но раз так полагается - пусть себе проводят.
- Сын мой, тебе назначено тяжкое испытание - начал гулким басом священник - до странности напомнивший ему блаженной памяти отца Амвросия. - И пришел я сюда, дабы облегчить душу твою, и помочь ей подготовиться к переходу в царствие Владыки нашего....
Владимир вздохнул и устроился поудобнее
- Благодарствую, отче. - так и хотелось сказать "А вы можете управиться побыстрее"?. А священник повидимому остался недовольным такой лаконичностью. Более того - арестант не потрудился ни встать, ни перекреститься, ни колен преклонить.... Хотя видел он конечно и такое - но яростно не любил.  Впрочем - что за дело  было ему до этих устремленных в какое-то иное пространство глаз. Надо - значит надо.
- Исповедуйся да покайся в грехах своих сын мой, дабы покаянием прощение себе ...
Корф пожал плечами
- В чем покаяться, отче?
Вопрос казалось поставил священника в тупик. Обычно смертники сами знали в чем им каяться. Если не в преступлении своем - то в тысяче проступков и мелочей которыми полна жизнь каждого.
- В грехах своих - терпеливо, словно малому ребенку пояснил он наконец - В больших и малых. Противу Господа и ближних свершенных. Ведь с тех пор как в последний раз исповедовался....
Владимир не сдержал улыбки
- В последний раз, отче, я исповедовался лет.. кажется двадцать назад. Мама в храм отвела на причастие и исповедь. Помню тогда я покаялся в том что убил мышь и запустил гнилым яблоком в своего учителя... а еще....
Глаза дьяка стали похожи на два блюдца, но отец Иннокентий тянул дальше, словно бы  и не слышал
- Лгал ли, крал ли, убивал ли, прелюбодествовал ли... мало верил ли, заветы Господни исполнял ли...
Владимир лишь выдохнул и со смешком покачал головой, поднимая взгляд
- Не лгал, отче, не крал. Убивал - много и часто, но не вижу причин в этом каяться. Прелюбодействовал немало - и в том необходимости каяться не вижу. У меня была веселая юность, чем же плохо? Людей калечил многих - многих же и спасал. То - моя жизнь. Мне есть в чем просить прощения у людей - но не за что просить прощения у Бога.
Дьяк прыснул со смеху, но священник бросил на него величественный взгляд, отчего тот сразу присмирел. После чего поглядел на арестанта. Нет, конечно верующих, исповедующихся с охотой было в его многолетнем опыте намного больше, но встречались и воинствующие нигилисты, а то и вовсе неверующие. А этот - спокойно иронизировал не то над собой не то над ним - священник еще не очень понял, и  попытался подступиться с другого бока
- Вера, сын мой суть есть спасительная стезя, а исповедь - путь возвращающий заблудшие души к Господу...
- Отче, моя душа и без того вернется к Господу завтра - самым прямым путем - то бишь путем исторжения из тела - улыбнулся Владимир, откидываясь на влажную стену - Что же, полдюжины пуль в грудь и в голову - есть суть спасительная стезя, которую надо рекомендовать всем и каждому ?
Поп икнул от неожиданности. Но так легко сдаваться не собирался
- Душа без покаяния не обретет царства Божия, и утянут ее грехи в геену огненную. Покайся, сыне. Говоришь убивал многих - да не каешься. Как же можно-то?
- А в чем каяться, отче?  Я воевал. Коли Господь допустил войну и вложил ружья нам в руки - как и нашим врагам - то может смертоубийство происходившее там - есть исполнение его воли?
- Ну коли на войне, так то другое дело - во защиту Отечества....
- Отчего же другое, батюшка? - кротко поинтересовался Корф - Разве они были не люди? Хоть и в защиту Отечества а все твари Божьи - как и мы. По тому же образу да подобию сотворенные. Неужто убить полторы сотни ничего мне не сделавших бедолаг - не грех, а к примеру убить паршивца приставившего нож к горлу моей жены - это грех? Лишь оттого что он - подданный той же империи? Отче, неужто у Господа на небесах карта разложена, на которой отмечено - коих убивать славно - а коих греховно?
Вид у дьяка был такой, словно он по ошибке проглотил кадило и оно вот-вот начнет дымить из его ушей. Даже отец Иннокентий выглядел озадаченным, чему Кузьмич к примеру в жизни бы не поверил
- Вы рассуждаете как безбожник, сын мой - наконец величественно выпрямился поп, выпячивая объемистое пузо - Но коли не покаетесь - не будет прощения душе вашей, и воздаяние за грехи....
- Безбожник? Нет, ни в коем случае, ибо верую искренне и глубоко - мягко произнес Владимир, начинавший уже получать удовольствие от этой игры - Но я в затруднении - никогда не исповедовался, так научите меня. Но вот вопрос, который меня мучает... Каяться в грехах своих надобно перед Господом Богом, разве не так?
- Истинно так, сын мой - с явным облегчением произнес священник, едва удержав благодарственную молитву при виде того как странный арестант кажется начинает сдаваться.
- Но.... при всем уважении - вы не очень похожи на Господа, отче - с выражением самого невинного удивления Владимир внимательнейшим образом оглядел священника с головы до пят и вновь поглядев ему в глаза растерянно моргнул - Прежде всего - вы слишком молоды, чтобы быть им. Лет вам от силы сорок... ну сорок пять. Не думаю что вы могли сотворить небо и землю во времена до-соломоновы, но и не очень похожи вы на того кто отдал жизнь на кресте во искупление наших грехов. А коль скоро вы - не Господь, то перед кем мне исповедоваться-то?
Дьяк, вместе со всем своим скарбом попятился к выходу. Отец Иннокентий побагровел
- Какое кощунство! Пастырь, сын мой суть служитель Божий, святой долг которого вести души человеческие к пониманию Господа, и помогать обрести его в душе, и принимая и выслушивая исповедь - мы тем самым  ведем слова ваши к Господу во получение прощения...
Корф смиренно закрыл глаза.
- Каюсь. Каюсь и прошу прощения, святый отче, ибо грешен тяжело и непрощаемо. Видите ли - я до сих пор никак не мог понять зачем требуется посредник созданию чтобы поговорить со своим создателем. Каюсь, в невежестве своем я даже не подозревал, что Господу требуется переводчик!

Отредактировано Владимир Корф (05-07-2015 23:07:39)

+1

276

- Лютеранская ересь! - прошипел отец Иннокентий, пятясь. - Креста на тебе нет, безбожник!
Владимир поднес руку к шее, словно забывшись и отогнул ворот робы.
- Надо же.... -задумчиво произнес он - И вправду нет.
Это было чересчур. На секунду у него возникло ощущение что сейчас этот поп попросту ударит его, и приготовился встретить удар. Но священник лишь отступил назад
- Мне бы вас исповедать надо было, причастить да соборовать. Но без исповеди, да еще при таком воинствующем безбожии - о каких таинствах речь идти может? Подумай сыне! Без покаяния ведь умрешь, и отправится твоя душа прямиком в ад!
Корф лишь качнул головой, откидывая ее затылком к стене
- Помнится один из римских пап... Иоанн... Двадцать четвертый? Или все же двадцать второй? Не помню... излагал очень интересную теорию. Он развивал тезис о том что судимы будут души по их мыслям, словам и делам на страшном суде, когда жизнь каждого будет открыта перед Богом и каждый получит кару либо воздаяние. И он же задавался вопросом - раз Страшного Суда пока не было - куда же отправляются души после смерти? Раз суд - а соответственно наказание или награда состоятся неизвестно когда. И он же пришел к выводу - что не существует пока ни рая ни ада, и нет в них ни одной души - поскольку ни одна еще не была судима страшным судом - ведь его еще не было. Вам не кажется что в его рассуждениях было рациональное зерно?
-  Теперь и католическая ересь?! - Отец Иннокентий был близок к тому чтобы закипеть - А вы еще называли себя православным!
- С тем же успехом я мог бы назвать себя и буддистом. - в другое время Владимир мог бы бесконечно вести эту игру, но теперь он начал от нее уставать. Он закрыл глаза, словно заканчивая разговор - Оставьте мою душу Богу, отче. Он уж как-нибудь сам разберется что с ней делать - без вашего посредничества.
Воцарилась тишина, нарушенная лишь шорохом тяжелого облачения а потом и звуком двух пар удаляющихся шагов. Впервые за все время своей службы отец Иннокентий уходил из блока смертников не выполнив намеченный таинств, выполнять которые должен был если хоть не по призванию то по обязанностям. Но выражение лица у него при этом было таким, что Кузьмич, нарезавший у себя в комнатке хлеб для вечерней пайки ошарашенно поглядел им вслед, когда они проходили мимо. И не сразу поняв в чем дело - бросил нож, да и заторопился следом. Что же произошло, почему так быстро управились - ведь исповедь,  соборование и причастие растягиваллись подчас на часы. Но отец Иннокентий не стал ни пояснять ничего, ни спрашивать - он прошел мимо с выражением оскорбленной надменной добродетели, и казалось раздулся еще больше. Кузьмич даже подумал мельком - не застрянет ли он сейчас в лестничном колодце. Дьяк же, державшийся на пару шагов позади выглядел одновременно шокированным, и вместе с тем ехидно-заинтересованным. Казалось того и гляди - подмигнет и зашепчет заговорщически "А вы слыхали!?..."
Заперев за ними решетку надзиратель задумчиво поглядел им вслед. Не любил он отца Иннокентия - скатывались с того все мирские дела словно с гуся вода, страшные тени оставляемые им в этом каземате, и провожаемые им же отсюда на казнь - не оставляли следа ни в его душе, ни в памяти. О любой самой трагической исповеди он наверняка забывал еще до ужина, и навряд ли хоть раз в жизни лишился аппетита и хоть раз помолившийся по собственному порыву за хоть кого-нибудь из тех что открывали ему свои души. Как часто провожая иерея Кузьмич смотрел ему вслед, чувствуя себя обманутым и чуточку виноватым - зная что вот осужденый только что вывернул душу наизнанку, каялся, возможно и плакал... а человек который унес в себе его слова - отправится к себе, и забудет и о словах да и о самом осужденным, воздавая должное миске с огненным борщом. И во время казни - это не Мысловский который душою рвался к осужденным - во время казней отец Иннокентий казался вторым висельным столбом - исполненным спокойствия и чувства собственного достоинства. И последнее напутствие выговаривал таким безразличным голосом, что лишь вконец отчаявшиеся смертники могли обманываться и видеть в нем сострадание.

Отредактировано Владимир Корф (06-07-2015 00:31:03)

+1

277

Когда в очередной раз открылась дверь Владимир уже даже не удивился. Священник с дьяком удалились так поспешно, что за ними не заперся замок, и в камере остались свечи заливавшие ее светом - но также наполнявшие и без того удушливую атмосферу запахом дурного воска и дешевых фитилей, выжигали и без того бедный кислородом воздух. Горел, горел внутри лишь слегка приглушаемый снадобьем Данилыча пожар, хотя не следовало удивляться - предсказанное Штерном обострение не могло пройти за один день. И задыхался он теперь при свете - как и раньше в темноте. Уж забрали бы эти свечи.... во тьме вновь станут давить на грудь сдавливающися незримые стены вокруг - но хоть запах этот от которого кружилась голова и путались мысли - исчезнет...
Кузьмич вошел с ломтем хлеба и кружкой воды. Как-то отстраненно отметил про себя Корф - что он именно вошел а не поставил как всегда пайку на окошечко. А он не просто вошел, но и подошел к самой койке - озадаченно и встревоженно глядя на него.
- Что ты сказал отцу Иннокентию? - не выдержал наконец старый надзиратель - В жизни не видел чтобы он так быстро заканчивал бубнить, да еще и уходил так поспешно, да еще с таким лицом.
- Лишь то, что не желаю ему исповедоваться, да и не в чем - равнодушно отозвался он, глядя перед собой неподвижно расширенными глазами. Словесная игра с попом, заинтересовавшая его поначалу - потом принесла с собой скуку, а потом - когда тот уже ушел - накрыла опустошением и бесконечной усталостью.
- Так-таки не в чем? - Кузьмич неодобрительно нахмурился и присел на край койки рядом. Протянул хлеб - На вот. Поешь. И лекарство выпей, я склянку принес.
Владимир лишь тяжело перевел дыхание, и устало усмехнулся, растирая грудь кулаком
- К чему, Семен Кузьмич? На кой ты меня лечишь? Стать к стенке у меня и без того пороху достанет.
- К тому что доктор велел! А на сутки, двое или десять - меня не касается. - сердито буркнул старик. - Ешь.
Есть не хотелось совершенно, но иногда бывает проще согласиться чем объяснять почему не согласен, или слушать наставления. Впрочем вкуса хлеба он не почувствовал, когда медленно крошил коричнево-сероватый мякиш , лепил из него шарики, и отправлял их в рот по одному. Он молчал, молчал и надзиратель. И наконец когда с едой было покончено, накапано в ложку и выпито лекарство, и казалось больше старику тут делать нечего - он наконец заговорил
- Слушай, сынок. А не страшно тебе? Помирать - не исповедовавшись, без причастия святого? Это... это ж как-то не по-человечески...
Корф вновь откинулся к стенке, опирая стертое запястье о колено поднятой на кровать ноги
- Какая разница? Жил без всяких причастий двадцать лет - умру тоже без него, какая разница.
- Как какая? - этого старик никак понять не мог - Ты ж человек а не скотина какая-то! В Бога али не веруешь?
- Верю, Кузьмич.... верю... - медленно отозвался он, не открывая глаз - В Бога - всем сердцем верю. А вот в клир - ни на грош. И в ритуалы их - тоже... В тебе, старик, больше искры пламени Божьего, сострадания и милосердия - чем в этом попе. Не надо мне лицемерных святош перед смертью. Душу от Бога безо всяких посредников получил - ему и верну-тоже без посредников. Ему судить да решать, а не какому-то там раскормленному отче, который от сознания собственной святости глух ко всему. Самая страшная разновидность ханжества это, Семен Кузьмич. Упираются в ритуалы да таинства... а смысл-то за ними забывают.
- Какой смысл? - не понял старик, для которого подобные рассуждения были какой-то полной ахинеей
- Не судите, да не судимы будете - проронил Корф, и надзиратель замолчал. Бывают слова, которые запирают беседу на мертвый замок.
В камере повисла тишина. Владимир не двигался, не открывал глаз, четкие, еще более обострившиеся от недельного поста черты бескровного лица на фоне стены делали его похожим на барельеф, вырезанный рукой искусного ваятеля. Лишь медленное тяжелое дыхание да ворот робы дергавшийся у горла в такт биению сердца выдавали в нем живого человека. А Кузьмич... Кузьмич впервые в жизни чувствовал что не хочет и не может сейчас вот так уйти, и снова оставить его в одиночестве. Впервые захотел остаться, и разделить со смертником его мысли и страхи - буде такие обнаружатся, да и просто остаться дабы не проводил один последние часы. И уже не рассуждал на тему "старею". Но и о чем заговорить он не знал, потому что все слова были какими- то неживыми.
- Ты письмо хотел написать? - наконец произнес старик - Я тебе тут.... бумагу, чернильницу да перо принес. Кому писать-то будешь?
Корф медленно открыл глаза
- Сыну написать хотел... старшему. А теперь... даже не знаю
- Чего не знаешь? - не понял Кузьмич
- Не знаю что писать... да и надо ли. Тяжело ему будет, Кузьмич. Получить слова с того света... это страшно. Знать что читаешь слова, которые писала для тебя рука - которая уже окостенела и охладела. Знать что писал для тебя живой человек, зная что прочтешь ты его слова, лишь после его смерти... Я как-то раз читал такое письмо. Хоть и не мне адресовано было -а... жутко было, Кузьмич. Холодом могильным от того листка веяло, а каждое слово было как взгляд и протянутая рука оттуда, из-за грани. Так что же лучше? Позволить десятилетнему мальчишке получить такое письмо? Или... может просто лучше уйти не попрощавшись... - молодой человек тяжело опустил голову и сжал лоб ладонью - Я не знаю. Не знаю ,Семен Кузьмич. Посоветуй - как быть....
Неловко, ох как неловко чувствовал себя старый надзиратель. Может и прав был - не впуская никого себе в душу. Жил себе спокойно да служил. А теперь? Теперь кусал губы, насилу удерживаясь чтобы не сказать или сделать лишнего - последними остатками дисциплины стараясь держать давно уже полетевшие в тартарары рамки. Но это медленная, глухая боль - тихая, без жалоб и причитаний - выматывала душу. Хотелось помочь, поддержать, да он не знал как. И на этот вопрос - тоже не знал как ответить.
- У меня детей никогда не было. тихо сказал он наконец - Не мне тебе советовать. Но ты.... это... сам бы в его возрасте что бы предпочел? Получить все же от отца хоть и посмертное - но прощание. Или всю жизнь жить с мыслью о том что он ушел, не найдя для тебя ни единого слова?
Владимир вздрогнул.
Старик был прав.
- Дай пожалуйста перо и бумагу - глухо проговорил он наконец, по-прежнему неподвижно глядя в пространство. - И оставь меня сейчас. Ты прав.... прав....
Старый надзиратель молча извлек из кармана чернильницу, и сложенный лист бумаги. Вытащил из-за борта формы вполне пристойное перо- лучшее из того которое только смог отыскать в своих запасах. Положил все это на койку рядом с арестантом, и вышел, прихватив два из трех пылавших в камере оставленных священниками подсвечников.

Отредактировано Владимир Корф (06-07-2015 07:49:38)

0

278

Владимир смотрел на лист бумаги, словно впервые видел перед собой пустой лист. Или внезапно разучился думать. Что написать ему, десятилетнему мальчишке. Зная что прочтет он твои слова - когда тебя уже опустят в неглубокую яму у кронверка, и насыплют над головой холмик промороженной земли со снегом. Зная, что твоя рука и твой голос будут говорить с ним уже после того как остановится сердце и погаснут глаза. Какие слова достойны быть перенесенными через бездну, какие слова заслуживают того, чтобы быть услышанными из могилы?
Надо было попрощаться. Извиниться... сказать... многое. А по сути - сколько не переплетай слова - останутся вправе быть услышанными лишь несколько из них....
На секунду пришла в голову мысль - почему я решил писать Мише? Почему не Даше? Она бы передала детям сама что пожелала бы нужным.
Но тут же одергивая как холодной водой за шиворот пришел ответ. Не надо перекладывать на нее еще и это. Ей и без того предстоит рассказать четверым детям что отныне им придется вновь жить без отца. А написать... написать - ей? Нет! Письмо.... это прощание.
Я не буду с ней прощаться.
Никогда.

Владимир попытался приспособить листок на бедре, но сразу понял что так писать не получится. На койке представлявшей собой редкое переплетение железных полос тоже не получится.
Он с усилием сполз на пол, расправил лист на каменной плите пола, поставил рядом чернильницу, взял перо и растянулся тут же на полу - на животе, и положив листок перед собой. Удерживаясь на левом предплечье, он обмакнул перо в чернильницу и поднес его к бумаге. Тяжелый браслет кандалов тянул запястье вниз, цепь соединявшая браслеты между собой грозила разодрать лист, и мешала двигать рукой. Он боялся прикоснуться к листу - боясь что стертые до крови, до мяса, запястья оставят на ней кровавые следы. Но все же... едва он поднес перо к бумаге и прикрыл глаза - перо дрогнуло словно бы само по себе. И двинулось по странице - твердым, ровным почерком - словно не оттягивали руки кандалы, словно не мешала неудобная поза, словно писал он сидя у себя в кабинете, в тяжелом резном деревянном кресле с высокой спинкой, и писал тонко очиненым пером с длинным, великолепно балансирующим стержень маховым концом.
Он почти не думал о том, какие строки выводит его рука. Сейчас Владимир видел перед собой не лист, а темные глаза мальчишки. Серьезные не по годам. Все понимающие. Мудрые... такие глубокие глаза... глаза которые позволили прикоснуться к ним душой. Глаза которые позволили себе довериться ему.... И он писал, словно говорил - как в ту ночь, когда вытягивал из Миши его воспоминания, тянул и тянул мальчишку словно бы падающего в пропасть - не зная суммеет ли вытянуть или свалится вместе с ним. Как в ту ночь, когда сломавший свою отстраненную сдержанность мальчик рыдал в его объятиях, и прятал лицо у него на плече....
Просто...
говорил...

+1

279

Здравствуй, Мишель.
Когда ты прочтешь это письмо - меня скорее всего уже не будет на свете.
Так уж получилось, родной. Не всегда - даже у взрослых получается прожить жизнь так, как они хотят и как мечтают. Я не хочу ничего скрывать от тебя, Миша. Меня обвинили в государственной измене, и завтра расстреляют.
Пишу я тебе из камеры, и.... не знаю даже как сказать все то, что у меня на душе. И прежде всего - как попросить прощения. У тебя. У всех вас. Я обещал вам счастье. Любовь. Заботу. Опеку. Обещал вам детство, которого у вас не было. Но смог дать вам все это - лишь на очень короткий срок. Я говорил - что пока я жив - никто и никогда не посмеет причинить вам вред. Хоть это слово я сдержал -  даже после моей смерти не найдется человека который посмеет обидеть вас. Обещал вам что позабочусь о вас... а теперь - оставляю вам лишь состояние и имя, которое наверное еще долго будут произносить кривясь, и обвиняя меня в измене. Ты знаешь - я невиновен. Но все будут считать что это именно так.
Сможешь ли ты простить меня? Рок, обвинение, стечение обстоятельств... судьба? Но так уж вышло - что впервые в жизни я не смогу сдержать данное мною слово. Слово данное вам... моим детям...
Не знаю....
Не знаю вообще можно ли простить такое. Но и оправдаться не могу.
Знаешь, Мишель...  я ведь никогда до вас не имел дела с детьми.  Не знал даже как с ними надо разговаривать. Когда вы приехали в мой дом - я чувствовал себя столь же растерянным и неуверенным как и вы. Но когда мы говорили с тобой - я почувствовал странную уверенность.
А потом... Я и сам не заметил - когда случился момент, когда вы заполнили мою душу. Стали неотделимы - настолько, что я отказываюсь даже формально вспоминать об этом скрюченном нотариусе и его смехотворном акте. Вы - часть меня, часть моей души и жизни. Завтра я умру - но часть меня все же останется с вами. Тем теплом, которым вы заполнили мою душу, вдохнув жизнь и смех в уснувший старый дом, который - как и я- получил вторую жизнь благодаря вам.
Я могу до бесконечности писать - как дороги вы мне. Могу просить прощения хоть до самого ружейного залпа. Но это ведь ничего не изменит.
Я люблю вас, Миш. Мне невыносима мысль о том, что из-за этого обвинения мое имя будет считаться опозоренным. Но еще более невыносима мысль о том - как вам придется жить с этим. Сочтете ли вы меня действительно изменником и предателем, и будете стыдиться моего имени. Или напротив - зная о моей невиновности - будете носить это имя с гордостью, и набивать себе тем синяки и шишки в обществе, которое слепо? Не хочу ни того ни другого, Миш.
Помнишь я рассказывал вам с Алешкой про историю нашего рода? Много поколений мы служили престолу верой и правдой. Хотя случалось и кое-кому из наших предков впадать в опалу. Но всегда, рано или поздно - то, что хранила семья в течение столетий - верность и преданность империи - возвращало нам уважение и заслуженное место в обществе, и право служить с честью своей стране.
Так и сейчас. Я не хочу чтобы моя смерть настроила вас против императора, подписавшего мне приговор. Случается так, что даже государи бывают не в силах остановить рок. Я могу лишь просить Бога о том чтобы вы - мои дети - своей жизнью и служением трону, достоинством и честью обелили мое имя, смыв с него позор ложного обвинения. И веря в это - умру завтра со спокойным сердцем.
А пока... Мишель, тебе слишком рано пришлось стать взрослым. Не старайся быть им сейчас. Пока рядом с твоей мамой - твой дед и князь Елагин - ты можешь еще побыть ребенком. Но прошу тебя - береги свою маму. Алешке, Егору, Сашеньке - им придется не сладко, но они еще малы, и намного легче могут привыкнуть к изменившимся обстоятельствам. А вот ты... и мама... Постарайся не оставлять ее. Я боюсь за нее, Мишель. Она всегда хочет казаться сильной. Сильнее чем есть. А это неправильно. В молчании - сила для мужчины - но бездна для женщины. Не дай ей замкнуться в это молчание. Реки, океаны слез, истерики и битые стекла - не так страшны как молчание, отчужденное от всего - под маской "Я со всем справляюсь сама". Не верь этой маске Миш. Женщина не должна быть сильной - это противоестественно. Но ей приходится - если нет рядом плеча на которое можно опереться. В которое можно выплакаться. Тебе придется стать для нее этим плечом, потому что кроме тебя - мне больше некому поручить эту свою последнюю просьбу. Береги ее. И себя.
Не знаю сможешь ли когда-нибудь ты простить меня. Не знаю будешь ли помнить. Не знаю - заслужил ли я вообще хоть право на прощение и память. Скажу лишь - еще раз - благослови тебя Бог, сын мой....
мой старший сын.... отныне и далее - барон Михаил Владимирович Корф... Знал бы ты - какой гордостью наполняют мою душу эти слова... и каким счастьем было слышать слово "отец" которое ты крикнул, сбегая с лестницы.
Я благодарю Бога за то, что он подарил мне всех вас. И тебя... особенно тебя. 
Я люблю вас, Мишель.
Прими за себя и за остальных -мою любовь и мое благословение.
Прости меня, если сможешь - за все. И прощай.

Отредактировано Владимир Корф (06-07-2015 07:57:34)

+1

280

За дверью каземата была тишина. Кузьмич уже в который раз подходил к двери, прислушивался - но не слышал ни звука. Ни шагов, ни слез, на которые втайне надеялся, зная по опыту, что когда смертник дает волю слезам перед казнью - то на следующее утро обычно облекается смирением и обращается душой к Богу. Наконец он не выдержал, откинул окошко и заглянул внутрь. Догорала свеча в подсвечнике на полу, а арестант сидел на койке, опираясь предплечьями о колени и опустив голову. Написал уже свое письмо? Или еще нет? Вечер-то уже поздний, а письмо надо бы отдать на прочтение.... В конце концов он не выдержал и вошел. Корф не поднимая головы молча протянул ему сложенный вчетверо листок. Оборотная его сторона хранила отпечаток нечистого каменного пола. Кое-где к неровной, дешевой бумаге пристала пыль и каменная крошка.
Знает.. -мелькнуло в голове у надзирателя. - Впрочем я же сам сказал? Или он и до этого знал? Наверное знал, ведь не удивился, когда услышал. - старика передернуло - И каково же это писать посмертное письмо для своего ребенка, зная что это письмо сейчас прочтут посторонние глаза, циничные, тысячу раз уже подобные повидавшие, которые будут выискивать за каждой буквой возможные ловушки, намеки, и поползновения посягающие на власть или разглашающие какие-то нелицеприятные подробности о крепости, следствии или Государе. Такое письмо - от отца к сыну - почти святыня в глазах последнего - как же осквернят его глаза и руки цензоров. И хорошо если не станут черкать и править. Тогда хоть мальчик не узнает что его кто-то читал.
Арестант молчал, а старый надзиратель почувствовал себя неуютно. Ну собственно его-то функции и закончены - сейчас надо было запереть дверь, закрыть его на ночь, отнести письмо в Комендантский дом, пребывающему там постоянно офицерику из третьего отделения... да еще и настоять чтобы побыстрее прочел-переписал, чтобы к утру письмо уже вернули обратно. А утром - принести воду с мылом. Все ведь так просто. Почему же так сложно, ведь сотни и сотни раз делал все это. Почему именно к этому номеру девятому будь он неладен - он так... привязался? Ведь сотни прошли через его руки! В чем же дело? В том что невиновен? бывали и невиновные. В том что держится смело? Бывали и такие. В том, что какой-то трагический ореол вокруг них - его и его жены? Ну.... и такое в общем-то было, хотя и с отличиями. Так в чем же дело? Возраст? Старость? Не под силу больше сердце камнем считать, хотя таковым никогда и не было? Семен Кузьмич понятия не имел, но глядя на арестанта, зная что через двенадцать с небольшим часов - лежать ему окровавленным, изрешеченным пулями трупом на снегу у какой-нибудь стены, а ту девочку что он видел в большом доме представляя в глубоком трауре, и ее бледное, почти прозрачное личико проточенное молчаливыми слезами -ощущал старый надзиратель словно уже давным-давно знает обоих. И смерть одного и горе другой - отразятся и на нем, словно потерей кого-то близкого. Близкого.... смешно, ведь у него никогда не было никого близкого. Ну или было когда-то... но слишком, слишком давно.
- Ты бы поспал, сынок. - наконец подал он голос. - Ночь уже на дворе. Час до полуночи. Выспаться бы тебе.
Арестант поднял голову и от едва заметной, но такой спокойной полуулыбки прятавшейся в уголке рта старика бросило в дрожь
- Через тринадцать часов засну, Семен Кузьмич. Высплюсь на славу.
Дурак старый - выругался про себя надзиратель, но приглядевшись повнимательнее - не разглядел ни отчаяния, ни горечи, ни слез в спокойном, немигающем взгляде. И то хлеб, значит глупая вырвавшаяся не подумав фраза - не ударила по нервам. Срыва не будет, да и слава Богу.
Но узник молчал, не желая повидимому развивать беседу. Хотя ох как не хотелось сейчас старику оставлять его одного. Свеча оставленная дьяком догорала, в камере было почти нечем дышать. Пожевав губами и подергав себя за ус надзиратель наконец решился
- Слушай... ведь нехорошо тебе, да и дышать тут нечем почти, и холодно. Может на эту ночь ко мне перейдешь? У меня-то всяко поудобнее.
- Нет, Семен Кузьмич, спасибо - отказался Корф, не раздумывая ни секунды. - А ну как зайдет кто - что ж так тебя подставлять.
- Да кто ж ко мне зайдет-то, не заходит никто по ночам... ну... обычно не заходит. Ну давай, пошли. Нездоров ты все еще, может чаю тебе сделаю, побалуешься....
Владимир лишь качнул головой, пряча улыбку в уголках рта, и тяжело поднявшись с койки шагнул к нему навстречу. Маленький, сморщенный старик был на голову ниже него, не выше Даши ростом, и несмотря на мундир, сапоги и фуражку казался по сравнению с ним сухоньким и слабым. Но это было не так. Корф хорошо помнил железную хватку этих сухих, жилистых рук, казавшихся совершенно слабыми и старческими. Он спокойно посмотрел в выцветшие, прозрачные глаза хмурившегося надзирателя, и положил руку в кандалах ему на плечо. Вторую потянуло следом, и она повисла на цепи.
- Кузьмич... да ты никак беспокоишься обо мне. По-человечески, по-настоящему?
Старик нахмурился еще больше, словно пойманный на чем-то постыдном, и буркнул
- И с чего бы. Просто... болеешь же, да и...
- Семен Кузьмич - мягко оборвал его Корф - Не надо. Здоровья тебе за это не прибавится, да и взыскание получишь не ровен час. А за меня не беспокойся. Мне ничего не нужно. Честное слово. И со мной действительно все хорошо. Иди спать.... Завтра будет еще один день.
Старик передернулся, сбрасывая его руку, вконец смущенный а то и растроганный, злясь на себя, на свое непонятное поведение, а еще больше на новые и непонятные ощущения, и пробурчав что-то неразборчивое почти вылетел из камеры.
Лязгнул засов.
Владимир несколько секунд смотрел на дверь, а потом подошел к свече, горевшей в маленьком латунном подсвечнике на полу посреди комнаты. Пляшущий огонек отбрасывал по стенам его гигантскую тень. Черную, зловещую на едва освещаемых отблесками огонька камнях.
Не след здесь сейчас быть свету.
Одним движением Корф коснулся свечи кончиком ботинка. Она качнулась и упала на каменный пол, но каким -то чудом еще не погасла. По каменной плите пополз ручеек воска. Побелевшие губы тронула улыбка. Стоя над огоньком, горевшим у его ног он как-то странно ощутил родство с этим трепещущим огоньком, так не желавшим угасать... И вместе с тем - внезапная усталость накрыла душу словно темным одеялом.
Довольно.
Короткое движение, наступая на судорожно вспыхивавший огонек свечи.
И в камере воцарился абсолютный мрак. Мрак лишенного окон подземелья, укрытого от Бога и людей толстыми стенами из камня и глубиной скованной льдом большой реки.

+1

281

Ночь текла и текла. Бесконечными секундами, минутами и часами. Только вот сейчас не удавалось отрешиться ни от давящего мрака, от холода и сырости. Владимир задыхался от нехватки воздуха, от неизмеримой тяжести давивших со всех сторон стен, от громады крепости придавливавшей его к койке. Он лежал неподвижно, широко раскрытыми немигающими глазами глядя в чернильный мрак над собой. Мысли не текли связным потоком, и не являлись образами. Теперь это были лишь рваные обрывки появлявшиеся медленно и так же медленно таявшие в бесконечной тишине. Он не думал о смерти. Сколько уже раз он видел ее так близко, сколько раз звал ее, сколько раз готовился переступить черту которая вновь пододвигалась все ближе и ближе. Десятки раз на войне. Перед первой дуэлью с Александром, когда решил застрелиться, если Наследник промахнется. "Я знаю что надо делать. Не беспокойся, никто не будет скомпрометирован" - сказал он тогда Репнину. И действительно знал. Тогда, октябрьским днем, когда неожиданно пошел первый снег - и они с Репниным стояли у стенки под строем наведенных винтовок, ощетинившихся жалами трехгранных штыков. Ясной сентябрьской ночью перед второй дуэлью и пронзительно-солнечным днем на поляне у обрыва. Владимир никогда не боялся смерти. И на войне и вне ее - шел ей навстречу без страха, и она всегда отступала - словно страшась встречи, или не желая одерживать легкой победы над тем кто сам ее добивается. "Владимир считает себя бессмертным" - сказал Андрей доктору Мандту, когда на лугу за городом они ждали Александра. "Я не бессмертен". - ответил он тогда. "Но определенно везуч."
Действительно везуч. Кавказ со всеми его опасностями то загонявший его на край могилы - то сам же спасавший - был тому первым доказательством. А потом - сколько их еще было. Осечка пистолета у виска, цесаревич, кинувшийся между ними и строем солдат с приказом о помиловании. Крик Даши разнесшийся по поляне и дрогнувшая рука Александра, пославшая пулю лишь на полсантиметра в сторону.
Никому не везет до бесконечности. Воистину много творил для него Господь чудес в этой жизни. Шел он раньше к смерти с легкой душой, не жалея почти ни о чем, и ничем не удерживаемый. А сейчас - крепкими нитями привязывало его к жизни - Даша, четверо детей, Волконский, Воронов чудом объявившийся в его жизни снова.... семь. Семь нитей оборвутся с его уходом. Потому и уходить сейчас тяжелее чем это казалось раньше. Но не из-за себя.
Из-за них.
"Барин! Баааарииииин! - тоненький мальчишеский крик разнесшийся над кладбищем. Странная новость - выдернувшая его из самого преддверия смерти еще не тем что он поверил в нее, но уже пожелав отомстить. И - дальше, дальше, разматывая нить к кресту в ночном саду. К сдернутой крышке гроба. К тому невероятному, удивительному, величайшему из возможных чудес на земле - вздоху и стону той, которую он уже похоронил и с которой простился. Ощущению маленького, хрупкого, измученного тела в своих объятиях. И раздирающей душу, разрывающей на части благодарности, благодарности за чудо! Чудо которому не было названия, чудо, не поддававшееся осмыслению!
Чудо произошедшее для него одного, после его отчаяния и проклятий, после бездонной боли в которой он захлебывался и тонул все эти дни от черного отчаяния к непонятной, сумасшедшей надежде, рисковавшей или убить или свести с ума. Но выдержал, выстоял и получил, получил это чудо за которое каждый день и каждую секунду с того октября - благодарил Бога.
Благодарил его за это и сейчас.
Владимир не чувствовал ни боли ни отчаяния сейчас, расставаясь со всем что было ему дорого. Боль и горечь при мысли о детях, об их будущем, о позоре для семьи - перегорели и осели пеплом в глубине его души. Александр и Скобелев сдержат слово. Опала не будет длиться вечно, и дети еще поднимутся, если у Даши хватит мужества пережить и перебороть свое горе. А если нет... тогда все для них будет кончено уже навсегда. Но этого не случится - он верил в это сейчас без тени сомнения. Не должно случиться.
И глядя в темноту - без горечи и тоски - отдался воспоминаниям и мыслям. И если ранее крутилось в голове всякое - и о детях и обо всем, то сейчас, эта последняя ночь - была безраздельно отдана ей одной.  Ночному саду. Бальной зале и вальсу в безмолвном разговоре взглядов. Горячим слезам и дрожавшим пальцам в экипаже. Тому ощущению покоя "Теперь я знаю что означает выражение "умереть счастливым". Голос пробивавшийся через небытие. Отчаянное "не уходи" когда она направилась к двери. Тепло когда раз от раза выныривая из темноты - видел или слышал ее рядом. Давящая пустота ее отсутствие. Страшное "Я пришла проститься... я должна уехать". И тот поцелуй с которым он коснулся ее губ впервые. Ее дрожавшие тонкие пальцы и полнившиеся слезами глаза - которые потом осветились недоверчивой радостью.
Каштановые волосы, развевающиеся вокруг, раскинутые руки, счастливый, беззаботный смех... "Я так скучала по тебе".... шуршание листьев на садовых аллеях. Багровый ковер под кленом... "так будет лучше". Погребальное шуршание мертвых листьев под стремительными шагами прочь - в вновь разверзавшейся пустоте. "Стой!" Объятие - не разомкнуть больше. Никем. Ничем. И лапчатые листья опадающие сверху, словно чьи-то руки желающие прикоснуться к робко рождающемуся под ними счастью. Прерываемые добровольно ласки - в ожидании будущего. Ночь ожидания, Репнин у окна "А еще говорят светает поздно", и свой, чужой голос - Мишель, эти окна выходят на запад... Бешеная скачка сквозь ночь к полыхающему зареву. Куговерть развернувшегося ада. Скорченый, обожженный труп... крик...
Оххххххх - раскаленным ножом повернулась в сердце задремавшая было боль, повернулась и вновь стиснулись раскаленные, обжигающие когти. Осознанием того - что..... ее больше нет
Больше нет...
Слава Богу что это было не так. И чудовищным кошмаром его рывок в огненное жерло пожара с ее трупом на руках, и протекшие затем дни в бездонных, сомкнувшихся над ним глубинах непередаваемой, постоянной, выворачивающей душу боли. Церковь.... отпевание
Стук земли по крышке гроба.
Слава Богу хоть ей не придется пережить этого. Она не увидит окровавленного трупа, не будет провожать его ни в церковь, ни на кладбище, не услышит стука земли по крышке - самого страшного звука на земле. Не увидит над могилой креста. Слава Богу.....
Сколько прошло потом? Дней, ночей, недель... в бесконечной погоне - в перепадах от черного отчаяния к безумным надеждам. В бесконечном возвращении домой. В медленном вытягивании ее обратно к жизни из тех глубин где пребывало ее измученное сознание. Ежеминутно, ежесекундно - о ней, лишь о ней, перебарывая ее кошмары, пересиливая ее страхи, днями и ночами без сна и отдыха, карауля каждый ее вздох, страшась и надеясь... лишь для того чтобы все это снова рухнуло в тартарары и вновь потянулись долгие недели, ночи у постели, в борьбе с ее лихорадкой и кошмарами в которых блуждало ее сознание. В страхах - сможет ли она пересилить их и вернуться - вернуться прежней... бесконечность ушедших ночей и сил... именно тогда и почувствовал он впервые зловещее последствие той дуэли, той сдачи, что оставила смерть, рассчитываясь за свое поражение. Ну и к чертям, все это не имело значения тогда. Не имеет и сейчас. Но рухнув к самому дну - они поднимались оттуда, и подчас казалось не хватит рук чтобы держать ее над бездной. И тогда, в ее последний приступ, в кризис который начался после тяжкого разговора, криком вызвавшего его из кабинета в спальню, где она металась несмотря на присутствие рядом Волконского и Агафьи.... и та ночь которую он провел не двигаясь, сидя в изголовье ее кровати и держа ее на руках как ребенка. Волконский уходя бросил взгляд..... точно так же посмотрел и вернувшись. А он за это время даже не шевельнулся, боясь даже лишним вздохом потревожить ее сон. Первый спокойный сон после кошмаров нескольких недель. А как все это аукалось и потом и в мирную, счастливую тишину их спальни врывалась зловещая тень, заставляя ее стонать и выкручивать руки из веревок. И как дрожала она потом в его объятиях, слушая "Это только сон.. сон, я здесь"
Теперь меня рядом не будет.... Господи, пошли ей мужества.... смирения.... желания жить... Не знаю как она переживет все это. Но пусть переживет... пусть живет долго - и не в том мраке и одиночестве как Демидова... Когда-нибудь, Господи.... когда-нибудь ты пошлешь ей достойного человека, и пусть он вернет ей счастье которого она заслуживает...А пока этого не произошло... позволь мне быть с ней рядом. Охранять и защищать - пусть незримо. Может и кощунство это, но... я верю... верю что это возможно... что так будет.... Верю... знаю... Не вершил бы ты столько чудес ради нас - лишь для того чтобы отнять у нее счастье лишь спустя два месяца. Спаси ее.... спаси ее Господи - от боли и отчаяния... от безнадежности и тоски... спаси... спаси и сохрани - ради ее же счастья, ведь когда-нибудь оно должно же к ней вернуться. Ей всего двадцать четыре... Год, два, десять... Она еще встретит счастье... должна встретить. Обязательно... Может кому-то и приносит радость мысль о том что по нему будут тосковать вечно... Нет, не мне... я хочу чтобы она жила, Господи. Жила - хоть когда-нибудь- счастливо.
Даша... Дашенька...
Родная моя.... 

И текли... текли бесконечные часы, как волны ночного моря над покоящейся в его глубинах давно похороненной там статуей. В беззвучном потоке протекающих секунд, в бездонной тишине абсолютного мрака. Искрились родные глаза, серо-голубые и бездонные как красивейшее и земных озер. Звучал ее смех, плясали бесенята. Рассыпались локоны каштановой волной , прижималась доверчивая чайка к его груди, ища, и находя убежище ото всего мира. И ложилась ему на сердце маленькая ладошка, накрываемая сверху его рукой.
Как магия
Как тайна.
Лишь на двоих.......

Отредактировано Владимир Корф (06-07-2015 12:47:12)

+1


Вы здесь » "Дворянские легенды" » ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ » У самых вод раскатистой Невы...


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC