"Дворянские легенды"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "Дворянские легенды" » ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ » Дружба Ворона


Дружба Ворона

Сообщений 51 страница 79 из 79

51

Холодный пот выступил у Николая на висках. Не играл ведь, не притворялся - еще немного, и пропорол бы граф себя своей саблей... Теперь к уважению добавилось новое чувство, и Николай заторопился покончить скорее с этим визитом, чтобы окончательно не потерять свое лицо.
- Я увидел достаточно, более чем. И вашу храбрость, о которой в свое время уже был достаточно наслышан. Вашу верность, решительность и отвагу...
И теперь мне бы хотелось, чтобы вы немедленно прочитали то, что я только что написал.

Николай собственноручно схватил бумагу* со стола и протянул Воронову.

* то, что написано в этой бумаге

Я восхищен вашим мужеством, граф. С моей стороны было бы недопустимой ошибкой лишить собственную армию такого доблестного офицера. Возвращайтесь на службу сразу же, как только закончите все ваши дела.

Отредактировано Император Николай (08-08-2015 02:02:22)

+2

52

Воронов непонимающе поглядел на Императора, словно никак не мог соотнести то, что он слышал с тем, что было минуту? Нет, наверное год назад....или два? или две секунды? Все еще судорожно сжимая правой рукой рукоять клинка - левой он медленно, и как-то неуверенно принял из рук Императора листок, на котором - как он предполагал написан его приговор и с трудом удержал бумагу. Кажется никогда ему еще так не мешали обрубки пальцев как сейчас. Строчки в первую секунду распрыгались перед глазами, ему никак не удавалось сообразить - что означают все эти буквы, смешавшиеся в такие странные, неожиданные слова. Несколько секунд - пока он наконец понял - чтО у него в руках - казалось протекли вне дыхания, вне ударов сердца, в какой-то абсолютой пустоте. Он неуверенно поднял взгляд от листка, глядя на своего царственного собеседника, словно бы пытаясь понять - верно ли прочитал? Или он попросту сошел с ума и у него галлюцинация? Или... Что означает все это?
Однако - кто бы мог прочесть по лицу Николая то, что он хотел скрыть... Да пожалуй лишь одна императрица Александра...
- Государь.... - медленные звуки - спокойные, без подобострастия и торопливости, без хлопотливой радости или облегчения- ему они принадлежали? Повидимому. Эту бумагу с такими словами написанными собственной рукой самодержца Всероссийского - стоит хранить как величайшую реликвию, на гордость потомкам - он это знал. Но высказать вслух не мог, да и не знал как. Ведь это значит.... Значит что надо вложить клинок в ножны, получить у Иванченкова указ о реабилитации Корфа и отвезти его вдове. И приспособить обратно сорванные эполеты, гладкая позолота которых искрилась сейчас под бледным солнцем на императорском столе.
Воронов молча склонил голову и повернул саблю в руке поперек, словно рассматривая узоры на клинке.
Странно... Господи, до чего странно
Он молча вдвинул клинок в ножны, и поднял глаза.
- Благодарю.

+2

53

- Меня не за что благодарить, граф. Считайте это моей благодарностью за то, что удержали меня от опрометчивого поступка... и покончим с этим. Ступайте, ротмистр, не забудьте получить указ у моего адъютанта.
Николай с каким-то непонятным сожалением вернулся за свой стол. Ему нельзя отвлекаться надолго, дела никуда не денутся, даже несмотря на то, что посетителей он разогнал. А как хотелось бы поговорить еще с этим прямым и бесстрашным офицером. И как жаль, что такие люди находятся так далеко от дворца. Истинную преданность и благородство стоит искать не во дворце, а далеко от него. Ибо у самого трона собираются лишь те, кто не гнушается никакими способами, чтобы пробиться поближе к императору.
Николай вздохнул. Ничего не поделаешь, такова жизнь.

+2

54

Воронов взял со стола свои эполеты и коротко склонил голову. Дурной тон затягивать аудиенцию, даже если чувствуешь что тебе не хватило слов в достаточной мере выразить признательность.
- Честь имею, Государь - он шагнул назад, отдал честь двумя пальцами от виска и направился к двери.

+1

55

А в приемной тем временем разгоралась нешуточная перепалка, и наверное даже из-за двери было слышно
- Его Величество не принимает...
- Да говорят тебе, дурья башка, у меня срочное донесение!
- Что-о-о! Что вы себе позволя...
- От генерала Скобелева! Велено доставить срочно, хоть на заседание Финансовой палаты хоть в нужник!
- Его Величество не изволит...Передайте донесение мне, я....
- Нет уж! Генерал велел изустно передать, на нем и ответственность, уйди говорю...
- Вы не оставляете мне выбора...
Высокий, худой и узколицый Иванченков, у которого и без того выдался очень неудачный день - по счастью избежавший потеков фиолетовых чернил - был красен как свекла. Мало того что Скобелев и Воронов выставили его полным ничтожеством, потом от Императора попало, а теперь еще и этот - какой-то солдатик а все туда же?! Как бы не так! Метлой его поганой из царских покоев бы выставить, только...
Ах как невовремя открылась дверь! А в дверях снова этот, в блеклом мундире... ага, уже без эполет. Что, попало тебе голубчик?! Будешь знать как званием пыжиться. Никогда еще адъютант, тщательно следивший за  блеском пуговиц, и собственноручно натиравший своих двух Анн не слышал чтобы Император так гневался на кого-либо. Раскаты императорского голоса были слышны даже за дверью, хотя слов он не разбирал, да и чернильница и грохот говорили сами за себя. Правда то, что посетитель явно открыл дверь сам а не был выволочен под белы рученьки взводом конвоя - несколько его разочаровало.
- Стой! Куда?! - увлекшись своими мыслями он зазевался и не уследил за тем как солдатик, маленький, сухонький человечек лет сорока, юркнул мимо него в открытую дверь, едва не сбив открывшего дверь Воронова с ног, и влетел в кабинет.
- Ваше Величество! Срочное донесение от генерала Скобелева! - он оглянулся на замаячившего в дверях Иванченкова, на Воронова, ошеломленного таким вторжением настолько что не успел даже выйти, и затараторил, боясь что эти двое сейчас выставят его вон. - Велено сообщить изустно в самом спешном порядке, генерал не имел времени писать. Велел передать что арестант, расстрелянный нынче в полдень - еще дышит.

Отредактировано Петербургский житель (08-08-2015 16:03:01)

0

56

Бред какой-то... чушь, дурной сон... Корф дышит - после расстрела, после всего, что было - дышит. У Николая голова пошла кругом, но была остановлена усилием императорской воли. Сейчас нужно собраться и, не теряя лица, что-то решить. Этого решения, он знал, от него ждут.
Вот бы в самом деле все это было сном... Николай почувствовал глубокую усталость. И еще какая-то муть копошилась в душе, муть нехорошая, эту муть хотелось поскорее выгнать, но чем и как?
Не умер. Но с такими ранениями он проживет недолго. Но зато узнает - если, конечно, он в состоянии что-то понимать - что помилован.
Хорошо это или нет? Николай уже не понимал.
Император провел руками по лицу, как будто снимая невидимую паутинку, вздохнул.
- Можете передать генералу, что арестованный более не арестованный, а невиновный и оправданный. Пусть позаботится о нем должным образом.
Чем же ты так насолил чертям, барон, если даже они не хотят пускать тебя в свой ад?

+2

57

Дышит? Жив?!!! Воронов не поверил своим ушам, но пока рассудок отказывался принять эту невероятную, невозможную новость - сердце поверило в нее. Поверило сразу, безоглядно, без тени сомнения! Голова пошла кругом, все тело закипело словно мириадами игристых пузырьков, как будто он был бутылкой шампанского которую изрядно встряхнули, сладкая, как от щекотки дрожь прошла по коже заставив вздыбиться волоски на правой руке.
Жив, ЖИВ!!!
Даже мысль о том, что получив столько ран - человек не сможет выжить, даже если пока еще не мертв - не пришла ему в голову. Разве не выжил он сам - растерзанный и обожженный чуть ли не до костей, полуободранный словно туша в мясницкой - выжил, хотя ни один врач не поставил бы на этот крошечный, один из тысячи шанс - ни копейки. Восторг, дикий, невероятный восторг едва не подбросил его к потолку, он едва заставил себя устоять на месте, и когда солдат, отдав честь императору - вышел - перевел на Николая заискрившиеся глаза
- Это перст Божий, Государь! - торжествующие, почти ликующие нотки в голосе заставили его звенеть словно поющий клинок - Вы не отстранили от себя одного преданного вам офицера - и Господь вернул вам другого! И - клянусь за нас обоих- он еще послужит вам с честью и славой, если будет на то Ваша воля. Благодарю!!!

+2

58

Никогда не считал себя Николай человеком суеверным. Набожным - да, но ни в коем разе не суеверным. Однако сейчас он почувствовал настоящую суеверную панику. Не в самом ли деле чудом выживший Корф - это знак свыше? Что, если силы небесные или еще какие-нибудь воспротивились таким образом его, Николая, произволу? И что последует дальше?
Какой долгий, кошмарный, ужасно тяжелый день... Как болит голова. Скорее бы остаться одному.
Николай мрачно посмотрел на графа Воронова, на Иванченкова, который был настолько сбит с толку, что забыл обо всем и весьма непочтительно таращился из-за то на императора, то на его посетителей, то снова на императора. Надо что-то отвечать графу. Как назло, в голове лишь гулкая пустота, где бьется одна лишь мысль, точнее, одно лишь слово: "жив".
Все ерунда, не стоит паниковать. Так бывает. Корф выжил после ранения, но теперь он непременно умрет. Что же мешает проявить этакое человеколюбие и отправить к нему лучших врачей? Пусть все видят и знают - император милостив к своим подданным. Заодно и совесть умолкнет.
- Я полагаю, граф, вы захотите навестить вашего друга? Иванченков, коль уж вы добросовестно подслушали, снабдите ротмистра необходимыми бумагами, и впредь научитесь различать важные и неважные новости и не чините препятствий тем, кто прибыл с новостями важными!
Николай почувствовал себя лучше от звуков собственного голоса. Идите вы уже все скорее... тишины... одиночества... покоя...
Мелькнула было мысль навестить ожившего мертвеца самому, убедиться в его состоянии, но тут же трусливо поджала хвост и скрылась. Нет уж. Он останется здесь, в своем дворце, в своем кабинете, куда не будет больше хода никаким незапланированным визитерам, пусть даже с самыми благородными намерениями.
Иванченкова сменить... Поговорить с Бенкендорфом... пусть подыщет кого посмышленее и не пугливого.
Но все потом, потом... а сейчас... одиночества...

+2

59

- Навещу непременно Ваше Величество - почти весело ответил Воронов - Но вначале мне полагается взыскание от генерала Скобелева, а Корфу пока что не до меня. Честь имею, Государь.
Он поклонился и бросив ехидный взгляд на приунывшего адьютанта вновь отсалютовал Императору двумя пальцами от виска, и поспешно вышел, силясь понять - правда ли все это, или это странный, удивительный сон.
Впрочем кислая физиономия выбравшегося следом адьютанта явно присниться никому не могла. Иванченков вернулся за свой стол, и попытался было напустить на себя величественный вид, но Воронов сейчас ощущал себя способным перетряхнуть каждую царедворскую душу в Зимнем, и заставить ее заискриться так же как искрился он сам
- Не задался денек? - он по-птичьи наклонил голову, с прищуром глядя на адьютанта и протянул руку - Извольте сюда приказ о помиловании, по-ру-чик.
Иванченков хмуро толкнул к нему бумагу по столу, на что брови ротмистра поползли вверх, и он оперся обеими руками о стол, подавшись вперед, и почти ласково пропел
- Не этот, милостивый государь. Не копию. А оригинал, Его Величества собственной рукою написанный.
- Не положе....
- Ась? - ротмистр комично приложил ладонь к уху, поворачивая голову словно глухой - Простите, не расслышал?
Адьютант лишь выдохнул, с видом мученика возводя глаза к потолку. Что за день, что за день!!! То император все утро не в духе, то старшие офицеры об тебя ноги вытерли, то страшный гнев Императора, который даже отсюда, из-за двери заставлял его дрожать в ужасе , то это пронырливый солдатик - в новостях которого Иванченков так ничего и не понял кроме того что какой-то арестант еще жив, и уж тем более не понял каким это местом может быть связано с настроением императора, с приказами и всем прочим что творилось тут. А все этот ротмистр, будь он неладен! Так взбесить Государя чтобы он на крик сорвался, чернильницей запустил, креслом грохнул - и выйти от него - свободным человеком? На своих ногах? Да что происходит-то, стоило появиться этому типу как приемная и кабинет императора утратив свое чинное и приятное спокойствие, как и полагается светом и обычаем - превратились в какой-то сумасшедший дом! Уж убрался бы он побыстрее, что ли....
Он уже не споря протянул оригинал приказа, с отвращением покосившись на руку, взявшую у него лист, и поспешно уткнулся в список лиц просивших аудиенции - ныне отмененных, не замечая что держит его кверху ногами.
Воронов же удовлетворенно блеснув глазами пробежал взглядом приказ, бережно свернул его - вместе с запиской полученной от Императора, спрятал за бортом мундира, и вышел прочь, не утруждая себя вежливым прощанием.
По лестнице он слетел как на крыльях. Вслед ему оборачивались - с любопытством и неодобрением. По Зимнему, по дворцу - нестись так, сломя голову - форменное безобразие и вопиющая невоспитанность! Впрочем караул не пытался его останавливать - видя стремительно идущего по коридорам и сбегавшего через три ступеньки вниз по лестницам человека в мундире - служивые понимали спешку куда лучше чем толпа высокородных но не всегда столь же высокомудрых придворных и даже не оборачивались вслед - мало ли, может поручение какое-то спешное имеет или весть какую-то кому-то уполномочен отвести.
Воронов же торопился как мог. Его лошадь осталась в крепости и повидимому пала, прибавив еще один бессловесно жалобный труп к той дороге, которую он усеял за собой трупами лошадей, торопясь в Петербург. Сюда его привез Скобелев в своем экипаже, но разве трудно было найти транспорт в Петербурге?  Его переполняло таким возбуждением, что казалось - еще секунда и он взорвется - реакция после пережитого в кабинете Императора напряжения, после той безнадежной битвы которую он повел с самим Государем, после натянувшихся и едва не лопнувших нервов, после звона клинка и прикосновения стали, после удивительных слов царя и невероятной, потрясающей, небывалой новости про Корфа.... Выживет или нет? Как бы то ни было - он оправдан, оправдан и свободен, и даже если умрет - то умрет не обесчещенным..... Сергей удивлялся тому что все еще ходит по земле а не взлетает над ней. И когда выйдя на набережную он увидел потрепанного извозчика, и грустную лошадку с заиндевевшими бабками, трусившую куда-то с безрадостным видом - то догнал их безо всякого труда и взлетел в экипаж. Извозчик охнул от неожиданности, ротмистр расхохотался, и крикнул
- В Петропавловскую! Гони!!! - он, не садясь, с размаху хлопнул мужика по плечу. Под ладонью хрустнула ассигнация. Извозчик подозрительно поглядел на купюру, просиял и привстал на козлах
- Н-н-нооооо, родимая! Пошла, пошла!
Свистнул кнут, полетел из-под колес грязный снег, и экипаж исчез в белой хмари, а с неба все сыпало и сыпало

Отредактировано Сергей Воронов (17-08-2015 15:17:31)

+2

60

- Жив?!
Скобелев поднял голову от бумаг и поневоле усмехнулся, глядя на влетевшего в его кабинет Воронова, первое же слово которого - без "здравствуйте" без "генерал" явно указывало на то, в каком состоянии примчался молодой человек.
- Дышит. Пока. Не обольщайся, ротмистр, это ненадолго. - он отложил бумагу и откинулся на спинку кресла, с прищуром глядя на вошедшего, для которого как ни странно эти слова не стали холодным душем - Воронов в противовес тому каменному спокойствию с которым всего пару часов назад стоял в этом самом кабинете - теперь был возбужден настолько что казалось об него можно зажигать свечи.
- Но жив! - Сергей и вправду пропустил мимо ушей это "ненадолго" - во всяком случае не уделил этому должного внимания
Скобелев лишь неопределенно дернул плечом
- Протянет возможно еще несколько часов.. или минут. До ночи не дожи...
- Доживет! - уверенно оборвал его Воронов, в котором настолько бурлила кровь, что он впервые в жизни позабыл и об уставном обращении, и даже о том что говорит со старшим. Скобелев вздернул густые седеющие брови
- С чего бы такая уверенность? Ты же видел сколько в нем дыр. Штук пять навскидку.
- Шесть, если считать дыру в ладони - безразлично пожал плечами Сергей. - Это неважно. Я видал и похуже дыры, и побольше числом. Раз не умер на месте - то выживет, помяните мое слово. Иначе быть не дОлжно и не будет!
Скобелев расхохотался -
- Однако! Ты провидцем заделался? Говоришь так, что я уже почти мог бы тебе поверить, если бы не видел своими глазами. Да и лекарь говорит что безнадежно дело
- Иван Никитич, если бы я верил тому, что говорят лекари - мое тело уже давно разлагалось бы где-нибудь на любом клочке земли от Кизляра до Усть-Лабинска и от Пятигорска до Шамхора - отмахнулся Воронов. - Природа мудра, а Господь еще мудрее, и ничего не делает просто так. Если дышит еще, - наперекор ружейному залпу и штыку - значит не время пока умирать, а значит выживет.
- Ну, твои слова да Богу в уши - сдался Скобелев - Мне и самому не по душе все это. И молодой Корф мне симпатичен, хороший офицер - и ты, обормот, вроде тоже без гнильцы в душе.
Он с любопытством еще раз оглядел молодого человека и указал ему на стул
- Садись! Прежде чем отправиться в карцер расскажи-ка чем дело кончилось? Раз пришел  сам - то значит все же взялся за ум и не наговорил государю лишнего?
Воронов поколебался, но остался стоять. Пока им владело возбуждение, предельная собранность и концентрация словно бы сжимающая тело как бочку - железными обручами - он еще стоял на ногах, ходил, разговаривал... но знал что стоит сесть и расслабиться хоть на минуту - трое суток которые он провел в лихорадочной скачке - без сна и практически без еды, да плюс к этому еще и реакция на нервное напряжение которое довелось пережить - попросту свалят его с ног, и тогда уж точно беседы не получится. Вместо ответа он  вынул из-за борта мундира бережно сложенный приказ, и протянул его генералу. Тот пробежал бумагу глазами и кустистые брови так и полезли вверх, скрываясь под нависшей надо лбом прядью седых волос.
- Вот как!? Солдатик мой что-то лопотал о том-де что Корф ныне свободный человек но я не понял, решил что он чего-то напутал... а оказывается.... - он медленно перечел бумагу еще раз и поднял глаза
- Этот я отвезу баронессе - произнес Воронов, опасаясь как бы генерал не пожелал оставить драгоценный лист у себя - Вам пришлют его копию с предписанием , когда этот указ пройдет через Второе отделение. Да думаю и Третье туда нос сунет.
- Не без того - задумчиво протянул Скобелев и толкнув бумагу по столу к молодому человеку откинулся на спинку кресла, внимательно глядя на него. -  Выходит твоих рук дело, император свои решения не меняет, и уж  тем более - вот так, ни за что ни про что. Как же ты этого добился? И... где твои эполеты? Что это за дыра у тебя на мундире? 
- Что? - Воронов опустил глаза, и поднес пальцы к маленькому - сантиметра в полтора разрезу, оставленному острием клинка, на который он оперся грудью, чтобы через секунду всадить его себе в сердце. Вот цена слишком острой стали, и сплошным перекрученным и нечувствительным рубцовым тяжам, стягивающим ему торс словно панцирем - он даже не почувствовал пореза. - Ах, черт, латать придется... - он махнул рукой - Ну да ладно. А эполеты - в кармане, но при мне. Это... ну в общем длинная история.
Скобелев сощурился. С чего бы Воронову носить свои эполеты в кармане а не на плечах? Хотя зная о чем и как тот собирался говорить с Императором пожалуй следовало бы ожидать что из кабинета он выйдет не только без эполет, но и без головы. Хотя раз "при мне" - значит все же не разжалован.
- Значит тебе все удалось... он побарабанил пальцами по столу - Что ж, молодец. Но надеюсь ты не ждешь что я спущу тебе твои фокусы?
- Никак нет, генерал - Воронов  усмехнулся, весело блеснув темными глазами - Для того и явился. Только позвольте две просьбы?
- А ты наглец, ротмистр!  - Скобелев не удержался от смеха - Целых две, не жирно ли? Ну и чего просишь?
- Воды! Я почти не ел и не спал трое.. уже с половиной  суток. Еще трое суток в карцере - от голода конечно не умру но от жажды признаться - вполне возможно.
- Что ж ты молчал-то! - генерал нахмурился. - А вторая?
Воронов красноречиво развел руками
- Из Кракова прискакал в чем был, а после карцера переодеться будет не во что. Велите своим ребятам выдать мне какую-никакую одежонку, не хочется изгадить мундир.
- Щеголь - буркнул Скобелев, которому пришлись по душе обе просьбы - простые и понятные - вместо каких-нибудь заумных рассуждений о том, что бы как-нибудь избежать заключения, или об его условиях или сроках, или о том же Никольском - о котором он сейчас боялся напоминать. - Ладно, будет тебе одежка.
Он позвонил в колокольчик, вызывая адьютанта, и приказал
- Препроводите ротмиста на гаупвахту. Хлеба, воды, робу, а потом в карцер на трое суток. Исполнение проверю лично.
Адьютант кивнул и выжидательно поглядел на новоявленного арестанта, а Воронов забрав со стола императорский приказ коротко отсалютовал генералу, произнес обычное "Честь имею, генерал", да и вышел на ходу пряча драгоценную бумагу. Адьютант вышел за ним. Скобелев поглядел на закрывшуюся дверь, усмехнулся каким-то своим мыслям и вновь погрузился в дела.

Отредактировано Сергей Воронов (20-08-2015 15:29:24)

+2

61

Здание офицерской гаупвахты, глухая боковая стена которой выходившая на Плясовую площадь и послужила для Корфа эшафотом, с фасада выглядело почти нарядно. Две пары белых колонн поддерживающие конек крыши над крыльцом, прямоугольные окна - это было куда больше похоже на дом какого-нибудь купца средней руки чем на место заключения. По сравнению с коридорами и камерами для заключенных Петропавловской здесь был настоящий дворец - в маленьком двухэтажном здании было всего шесть камер и два карцера. И охранялась она не надзирателями, а солдатами, которым по большей части было нечего делать. Гаупвахта предназначалась для офицерского состава гарнизона самой крепости, но при Скобелеве мало кто осмеливался дебоширить, и попадали сюда разве что за дуэли, которые тоже случались не слишком часто.
Сопровождаемый адъютантом Воронов поднялся по ступенькам и коротенькая проходная, в которой не было ни души вывела их в маленький коридор, который скорее походил на холл. Стены выкрашенные в белый и оливково-зеленый цвета и дощатый пол и вовсе не создавали ощущения, что находишься в крепости. Однако Воронов знал и каменные коридоры и осклизлые сырые стены камер самой крепости, и лишь скрипнул зубами, представляя как пришлось Владимиру который провел в тех стенах столько дней. Здесь же было похоже на обычную казарму, и обстановка была столь привычная, что собственное пребывание здесь было для него скорее возможностью желанного отдыха, нежели наказанием. Хотя карцер - везде карцер, это было неизменным.
В квадратном коридорчике, куда выходили четыре двери- трое солдат, сидя за маленьким деревянным столом деловито стучали ложками, поглощая нехитрую похлебку - кухня в крепости не жаловала разнообразием, и солдатам, и надзирателям чаще всего полагалось то же пропитание что и узникам. Впрочем солдатское брюхо неприхотливо, и даже Воронов почувствовал как от запаха свело пустой желудок, тогда как тот же Репнин не нашел бы в этом густом коричневом вареве ничего аппетитного.
Заслышав шаги, солдаты обернулись и повскакали с мест увидев кто идет.
- Господин штабс-капитан, мы...
- Вольно, служивые - Воронов усмехнулся, поднимая руку и солдаты ошеломленно переглянулись, видя что адъютант Скобелева почему-то ничуть не возражает тому что тот, кого он привел повидимому в качестве арестанта ведет себя не как арестант, а как хозяин положения. А тот и не мог возразить - потому что Воронов - даже без эполет, но все же был старше по званию, да к тому же принадлежал не к тыловым частям, а к действующей армии - что по негласному правилу набавляло значимости в пользу последней. Поэтому адьютант лишь кивнул, подтверждая его слова. Солдаты явно не знали, что им делать, и означает ли "вольно" в такой ситуации, что они вновь могут взяться за еду, или же им надлежит что-либо сделать, и эта команда лишь освобождает их от необходимости вытягиваться во фрунт. Воронов однако не дал им долго недоумевать, и не дожидаясь пока адьютант с неторопливым сознанием собственной важности - так присущим этой породе- изложит то, за чем они сюда явились - кивнул на стол
- Хлеб да соль. Чего стоим? Еда простынет. Садитесь, да и меня угостите что ли от щедрот, коли не жалко.
Адьютант Скобелева прыснул за спиной, вновь кивком подтверждая его слова. Эполет на Воронове не было, но офицерский мундир с портупеей а также то что сопровождавший его штабс-капитан помалкивал предоставляя говорить ему самому, несмотря на то что тот вроде бы арестант- явно свидетельствовали о немалом чине, а солдатский нос такое чует за версту.
Солдаты переглянувшись просияли, один поспешно подволок еще два табурета,
- Конечно-конечно, пожалуйте вашбродь...
- Ай спасибо. - Сергей не заставил себя упрашивать, уселся на один из свободных табуретов, и с благодарным кивком принял краюху хлеба которую ему протянул пожилой, седоусый солдат. Ржаной хлеб - не самый вкусный и не самый свежий заставил его все же вздохнуть с нескрываемым наслаждением, и отломив корку он продолжал - А я к вам на постой, братцы. В карцер на трое суток.
Солдаты переглянулись и грянули со смеху, и даже адьютант Скобелева  смеясь уже в открытую покачал головой.
- Вам, господин ротмистр видно конвоир не нужен, сами справляетесь.
И верно, уж больно забавно было смотреть как человек, которого ему было велено сопроводить в карцер - но предварительно накормить - распоряжается собственным арестом и по-хозяйски устраивается среди солдат, точно всю жизнь с ними за одним столом сиживал. Воронов же комично пожал плечами
- А чего тут справляться. Вот накормят меня служивые - не бойтесь, много не съем- да и сам попрошу меня запереть. Надо же черт побери и мне когда-нибудь выспаться, а где вы найдете для этого место лучше карцера?
Солдаты вновь прыснули, а рыжий паренек, явно только недавно взятый под ружье, уже освоившийся но не утратившей бойкости заявил
- Спите сколько влезет вашбродь, там вам уж точно никто не помешает!
- А ну цыц! - Крепкий тридцати с лишним лет мужчина состроил суровую физиономию и потянулся к нему, сделав вид что хочет двинуть ему по уху.- Думай с кем разговариваешь!
Парнишка опасливо покосился на офицера - а вдруг и вправду осерчает. Хотя вроде вел-то себя хоть и как старший а все не-по скотски... не должен вроде бы.
Но Воронов и не подумал играть в начальника и обмакивая корку в соль с любопытством поглядел на юношу
- Уж надеюсь, парень. Тебя как звать?
- Василием, вашбродь.- рыжик явно вздохнул с облегчением и заулыбался
- Ну так вот, Василий - ежели в вашем карцере еще и жильцов неуставных не водится, навроде блох да тараканов, то я тебе еще и спасибо отдельное скажу. Идет?

Отредактировано Сергей Воронов (24-08-2015 20:21:31)

+2

62

К концу нехитрой трапезы, состоявшей из ржаного хлеба, соли, белого овечьего сыра и нескольких ложек похлебки Воронов успел перезнакомиться со всеми троими. Седоусого звали Иннокентием Палычем, мальца - Васькой, а крепкого мужчину средних лет с ничем не примечательным лицом - Федором.  Все трое, явно разболтавшись от безделья - все же арестанты здесь появлялись совсем нечасто, отнюдь не торопились запирать своего постояльца, тем более что не часто доводилось встречать офицера, который держал себя с солдатами по-простому и говорил на их языке, но при этом не спускаясь до фальшивого панибратства а с какой-то покровительственной ноткой, присущей старшему. На просьбу переодеться Василий тут же притащил полосатое арестантское одеяние, при виде которого Воронов покатился со смеху.
- Ай да одежка! Последний писк моды от Петропавловской! - он смеясь поднялся со стула и приняв из рук парнишки широченную робу из грубого полотна. Даже при его росте она в длину достигала ему почти до колен, а на человеке чуть пониже смотрелась бы и вовсе как платье, особенно если стянуть чем-нибудь на поясе - Жаль не додумался натянуть нечто похожее на карнавал у Корфа! Хотя боюсь Анна была бы шокирована.
- А кто это Анна? - тут же встрял неугомонный парнишка, уже не опасаясь схлопотать за чрезмерную болтливость.
- Моя невеста  - Темные глаза блеснули гордостью. Он кинул полосатый холст на табурет, осторожно, словно хрустальные вынул из-за борта мундира сложенные вместе три бумаги, положил их сверху и запрокинул голову, морщась отцепляя от внутреннего края воротника, пристегнутый к нему изнутри ворот манишки. Благодаря этой внутренней пристежке, жесткие от шитья воротники офицерских мундиров держались как влитые, туго охватывая шею - без всяких видимых снаружи пуговиц, но застегивать или расстегивать ворот было делом муторным.
- Красивая? - немедленно заинтересовался  Федор, подбиравший ложкой последние остатки похлебки, за что седоусый немедленно стукнул его по затылку
- Твое-то дело какое? Ты, балбес лучше б себе девку какую-никакую нашел, чем в чужие дела нос совать!
Но Воронов похоже ничуть не рассердился и не смутился этим вопросом, и расстегивая портупею  довольно кивнул
- Самая красивая на свете.
Федор вздохнул и пригорюнился.
- А мне бы хоть какую-нибудь. Да кто ж за солдата пойдет, да еще с таким жалованьем.
- Не вешай нос, Федор - усмехнулся Воронов, опустив стоймя к табурету саблю в ножнах, и наматывая снятые с себя ремни на кулак, чтобы занимали меньше места - На всякое дерево птичка садится, говорят. Найдешь.
Иннокентий Палыч же, равнодушный к разговору о невестах - с любопытством поглядел на ножны и вопросительно поглядел на Воронова
- Позволите, господин ротмистр?
Тот лишь рукой махнул - валяй, мол, и принялся расстегивать крючки мундира. Никакой каморки для переодевания здесь предусмотрено не было, да и не было нужды поднимать служивых раньше времени из-за стола чтобы отпереть карцер. Что-что а казарменная жизнь быстро отбивает стыдливость - тому кто в юности несколько лет ночевал в комнатах на двадцать восемь коек, мылся в общей бане и посещл отхожие места на двенадцать мест - уж точно не зазорно переодеваться в присутствии таких же служивых. Даже после того как став офицером привык к условиям куда как получше. Седоусый же взялся одной рукой за ножны, второй за рукоять, выдвинул клинок из ножен на треть и восхищенно присвистнул.
- Вот это да!
- Что там, что? - немедленно заинтересовался паренек, и потянулся было посмотреть но тут же схлопотал по рукам
- А ну убёр лапы! Испортишь не ровен час! Такой клинок дороже чем ты за всю жизнь заработать сможешь!
Воронов расхохотался, слушая их
- Ты чего, Палыч?!  Да грош цена была бы булату, если бы кто-нибудь мог ему повредить да голыми руками! Смотри только не порежься, Вася, этим лезвием бриться можно.
- Рано ему. Бриться-то.  - Палыч хмуро поглядел на юношу, и вытянул клинок из ножен целиком, с восторгом поворачивая его то так то этак, ловя тусклые отсветы угасающего зимнего дня.
- Василий!  Сослужи-ка службу, дружок - Воронов наконец расправился с крючками и сбросил мундир с плеч - Пока буду в вашем карцере загорать - сделай милость, приделай-ка эполеты на место, да зашей прореху. 
- Ничего себе! - юноша поймал на лету переброшенный ему мундир и расправив его на предплечье поковырял пальцем дыру - Это вас сюда ранили?
Сергей усмехнулся, сдернув черную шелковую манишку, и расстегивая манжеты рубашки
- Если бы меня туда ранили, малец, я бы тут сейчас не стоял.
- А эполеты-то "с мясом" оторваны.... Это кто же постарался?  - Василий вертел золотой обшитый витым кантом кружок то так то этак пытаясь приладить его на место, потом поднял на Воронова глаза и ахнул- Матерь Божья!
И мундир и эполеты шлепнулись на пол а паренек поневоле отшатнулся, глядя на ротмистра округлившимися глазами. Тот как раз стаскивал рубашку через голову, и лишь выдернув голову из горловины, и уже высвобождая руки из рукавов оглянулся на него
- Что это с тобой?
Впрочем не только молоденький солдат. Вся троица смотрела на него, забыв об остатках обеда. Иннокентий Палыч опустил клинок, которым только что любовался. Федор медленно перекрестился. Ничего не понимая Воронов обвел их взглядом, и только тут до него дошло. Ему часто доводилось переодеваться и при посторонних- в маленьком армейском лагере уединения нет,  но в его полку об его увечьях знали. На широкоплечем, узкобедром, крепком и жилистом теле, словно выточенном резцом таланливого ваятеля -сплошь исполосовавшие кожу вдоль и поперек, уродливые - выбухающие, перекрученные, стягивающие кожу между собой, а кое-где сливавшиеся в сплошные, приподнятые над кожей узловатые тяжи - выглядели жутко, особенно при хоть и угасающем - но все же дневном свете
- Ах вот оно что...... - смуглое лицо потемнело, но почти тут же губы искривились в недоброй усмешке - Что таращимся, служивые? Я не девица.
Солдаты отвели глаза. Юнец подобрал мундир и медленными движениями отряхивал с него пыль. Иннокентий Палыч протер усы.
- Кавказ?
- Кавказ - сухо кивнул Воронов , облачаясь в робу. Та укрыла его сразу до колен и лишь в широкой горловине еще виднелись уродующие шею шрамы. Палыч вздохнул, и поднялся, звеня ключами. Федор опустил голову, зарываясь пальцами обеих рук в густую шевелюру. Рыжий паренек, уселся на табурет, расправляя мундир на коленях. На него уже никто слава Богу не таращился, и сменить штаны было делом одной минуты.
Напоследок он выбрался из сапог, поморщившись от мерзкого ощущения, и собрав драгоценные бумаги кивнул обоим. Да и пошел к Палычу, который уже открывал двери в карцер.
Карцер оказался как и везде - маленькой квадратной комнатенкой - разве что чуточку побольше того, в котором он побывал в последний раз. Пока дверь была открыта он успел осмотреть пол и стены, и с удовольствием отметил что в отличие от того который он помнил - здесь не было ни следа грязи или нечистот. Сразу видно было что не слишком часто тут оказываются постояльцы. Хотя запах, въевшийся в самые стены конечно вычистить было не под силу.
- Держи, Иннокентий Палыч - Воронов вручил ему сложенные бумаги и кивнул в сторону стола - За них, и за сабельку мою головой отвечаешь. Эти три бумажки ценнее и моей шкуры, и ваших трех вместе взятых. Побереги их. В долгу не останусь.
Пожилой солдат лишь кивнул, пряча улыбку в усах
- Не извольте беспокоиться, Ваше Благородие. Сохраню в лучшем виде.
- Вот и спасибо. - молодой человек протянул солдату руку. Тот вытаращил глаза, словно впервые видел этот жест, и поколебавшись с несколько секунд все же схватил ее и пожал. А Воронов шагнул в карцер и осмотревшись усмехнулся
- Ну запирай. Поглядим как тут у вас.
Тяжелая дверь закрылась почти беззвучно, оставляя его в полнейшей темноте. В этом карцер не отличался от других. Воронов поднес руки к глазам, но не увидел ничего кроме чернильной тьмы. Пришлось даже пощупать собственные глаза, чтобы убедиться что они открыты. Темнота и тишина действовали удушающе... на многих.
Только не на него. И уж тем более не сейчас. И даже перспектива спать на холодном каменном полу, и мысль о том, что станет с его ногой после такого вот "постоя" в карцере - его не могла сейчас смутить. Он растянулся во весь рост на полу, подложив под голову согнутую в локте руку, и закрыл глаза. Пальцы левой руки по привычке коснулись медальона скрытого под робой на груди и он улыбнулся в темноту.
- Спокойной ночи, родная. Скоро приеду. Хоть и ненадолго, но приеду. Совсем скоро.....
Он еще успел подумать - действительно ли Корф выживет. И как обрадуется Анна тому - что ее мир все же не рухнул, что дом не станет ей чужим.... и что скажет сам Владимир когда оправится настолько чтобы понять что он оправдан.... а потом мысли смешались, и он провалился в черную бездну без сновидений.

Отредактировано Сергей Воронов (26-08-2015 11:44:53)

+1

63

Воронов редко спал без снов, но после трех суток лихорадочной скачки и целого дня наполненного до краев самыми разнообразными переживаниями и встрясками - его сон был бесконечным черным провалом, в котором не мелькнуло ни единого образа. Впрочем вокруг него было так же темно, в карцер не проникал ни единый лучик света ни днем ни ночью и чернильная темнота казалась совершенно необитаемой.
За дверью карцера прошла ночь, занялся новый день, перевалил за полдень, склонился к вечеру... Трое охранников- солдат которые с одной стороны изнывали от беззделья а с другой - благодарили всех святых за то, что оказались в теплом местечке без изнуряющих караулов, построений, пробудок среди ночи, вдалеке от всех тех "радостей" что выпадали на долю всех остальных - успели и отоспаться, и позавтракать, и пообедать, и сыграть и в карты и в кости, а он все спал, тяжелым, каменным сном, расплачиваясь наконец за чудовищное напряжение и изнеможение последних дней. Незадолго до ужина - спустя более суток с того момента как захлопнулась дверь карцера - Иннокентий Палыч в очередной раз подошел к двери -и отодвинул заслонку со слуховой трубки. Таковы были правила - в карцер сажали за разное - включая и мятежные настроения,  и в разном физическом состоянии . Поэтому правила предписывали раз в два часа прислушиваться к звукам - не произносит ли арестант наедине с самим собой каких-нибудь порочащих речей или проклятий могущих послужить поводом к его дальнейшему обвинению, или к пониманию его мыслей - а также прислушиваясь определять - жив ли обитатель карцера вообще. Потому что ни еды ни питья - даже хлеба и воды - в карцере не полагалось.
Но Палыч не услышал ровным счетом ничего. В абсолютной темноте стояла полнейшая тишина. Ни движения, ни даже дыхания. Старый солдат хмыкнул, и отошел от двери к столу, где Федор воровато оглядываясь на дверь разливал по рюмочкам-наперсточкам с трудом добытый самогон. После ужина он вновь подошел к двери. Та же ситуация. Это его несколько насторожило - настолько, что и в течение всей ночи он подходил к двери не раз, но с тем же результатом. Сам не понимая почему старик забеспокоился настолько что приставил к двери табурет, и проснувшийся поутру  Федор, когда появился зевая и почесываясь в коридорчике из западной камеры, которую они втихую от начальства приспособили как спальню для себя - обнаружил Палыча у дверей, прижавшегося ухом к слуховой трубке
- Ты чего это, Палыч?
- Да вот не пойму - хмурившийся солдат поднял голову - Ничерта не слышно! Помер он там что ли?
- С чего бы ему помирать? Молодой, здоровый как черт, скажешь тоже - Федор зевнул
- А ты послушай - старик ткнул ему трубкой чуть ли не в ухо - Даже дыхания не слышно!
- Так он же сказал что спать будет - послышался недовольный голос Васьки появившегося с улицы с мокрой встрепанной рыжей шевелюрой, которая пасмурным  утром казалась не в том месте взошедшим солнышком.
- Да сколько ж можно спать! Он туда когда влез? после обеда двенадцатого. А сейчас уже утро четырнадцатого! И за все это время ни звука, ни вздоха?  - Палыч встал и пошарил по поясу - Где ключи?
- Зачем тебе? - Федор оторвался от трубки и непонимающе поглядел на старшего
- Хочу открыть да поглядеть чего он там делает.
- Дык не положено вроде - Вася опасливо покосился на дверь, словно боялся что она его укусит
- Положено-не положено... много чего не положено.
- Тьфу ты черт - ругнулся Федор, и закрыл заслонку - Давай позавтракаем хоть. Потом откроем - посмотрим.
- Чурбан - беззлобно выругался Палыч но спорить не стал, и оба отправились к столу, а Вася, подзадержавшийся у двери опасливо открыл заслонку, прижался зачем-то глазом к трубке, а потом пискнул в нее невнятное "Эй?". Но тут же убоявшись столь категорического нарушения правил захлопнул ее и помчался за старшими.
Воронов же действительно спал - таким глубоким сном, что даже не пошевелился с того момента как растянулся на полу, и дыхание его было столь мерным и спокойным, что услышать его можно было бы лишь наклонившись вплотную. И больше полутора суток в этой полной темноте и тишине, даже если он и выбирался на поверхность из той бездны куда его утянула усталость - то открывая глаза - не видел никакой разницы между теменью снаружи и теменью изнутри - и снова проваливался в сон. Однако вот этот звук, проникший через абсолютную тишину - звук неясный, искаженный - все же был вестником из внешнего мира. В черноте поплыли неясные цветовые пятна, когда выплывая из глубин сна к бодрствованию сознание прошло тот рубеж на котором человека и останавливают сновидения, и он вновь открыл глаза. Но на этот раз чернота снаружи его не обманула - он почти сразу вспомнил где находится. С трудом подняв руку он ощупал собственные глаза, чтобы убедиться что они открыты, и он уже не спит - Воронов приподнялся и тихо выругался. Все тело от долгой неподвижности на холодном каменном полу в неотапливаемом помещении застыло как желе в формочке, а левая нога тут же напомнила о себе, пройдясь жаркой болью по бедренной кости от колена до паха. Вот уж чего не хватало. Впрочем со скованностью после сна на холоде бороться можно было лишь одним средством. Он ощупал пол вокруг себя, наткнулся на стену пальцами, переполз, волоча ногу поближе к ней и опершись о стену поднялся на ноги. Больная нога взвыла, но чего ему было стесняться - здесь-то, где его не видел и не слышал даже сам Господь, не говоря уже о людях. Вот и сыпал вполголоса самыми разнообразными ругательствами когда разминал застывшее тело и окоченевшую спину, чтобы разогнать лениво ползшую по венам кровь, и вернуть себе подвижность.  Это удалось далеко не сразу, но в конце концов он почти согрелся. Не к месту напомнил о себе пустой желудок, и потребовал не столько еды, сколько воды. Но воды не было. Воронов не знал - сколько прошло времени, но полагал что сколько бы не прошло, а оставаться тут еще немало, а потому постарался задвинуть неуместные претензии собственного организма как можно дальше.
В черной тесноте было неинтересно. Опасаясь угодить босой ногой в отхожее место он не отправился в обход вдоль стен карцера - да и особо познавательной эта прогулка не была бы. Вместо этого -он устроился вновь на полу, вытянув по полу больную ногу, и прислонившись спиной к стене. Пальцы вновь нащупали медальон, и он улыбнулся в темноте.
Скоро. Скоро приеду.... - он представлял себе как ее удивительные, словно бездонное небо глаза вновь наполнятся тем светом, который он так любил - словно бы солнце восходило над горными вершинами. Ярким, чистым светом, неподдельным и искренним, таким еще полудетским и так согревающим сердце. Она ведь не ждет его, он знал. Наверняка думает что он еще в Польше... если только Волконский не рассказал что видел его в крепости.
Воронов улыбнулся представив как она надуется тому, что вернувшись в Петербург он не написал ей. А когда было бы писать? Когда несся загоняя лошадей и стараясь обогнать время? Когда разрывая собственную душу видел казнь, выносил жену друга с площади, или стоял на крыльце с ее отцом? Или - упаси боже - когда отправлялся поговорить с Императором - не зная выйдет ли от него живым или нет? Ничего.... трое суток. Уже даже меньше. Лишь трое суток, хорошая моя.... мой солнечный зайчик. Он с улыбкой представлял себе что сейчас творится в доме Корфа. Каким ударом для Анны было известие о казни Владимира... и как она обрадовалась потом.... Хотя наверняка боятся - выживет он или нет, и этот Штерн как всегда напуская на себя важность не говорит окончательно ни "да" ни "нет".  Сам он таким вопросом не задавался. Слишком часто он видел как умирали от простых царапин, от случайных и глупых пуль, от неловких движений.... И уж если человек остался жив после залпа из ружей и штыкового удара - то значит на то судьба. А значит для чего-то он нужен и никуда не денется. Выживет, выздоровеет - он был в этом настолько уверен, что даже не давал себе труда беспокоиться на этот счет. И лишь с блаженством предвкушал - как счастлив будет Корф узнав что не будет на нем позорного клейма. Но более всего....
Анна.
Анна, Анна.... ведь всего тринадцать.... или уже четырнадцать? дней как он простился с ней, уезжая - а казалось прошла вечность. Он писал ей за это время дважды. Первый раз - из Петербурга, собираясь выступить с полком в Польшу, второй - из Кракова - буквально за два дня до того как получил страшное письмо от баронессы. Она и получила - то его наверное лишь тогда, когда он уже мчался обратно в Петербург. Проклятая неторопливость почты....
Он пытался представить ее лицо, когда она читала его письма и сам не замечал что улыбается в темноту. Представляя себе исписанный своей рукой листок в ее ладонях - он словно бы чувствовал тепло, как если бы ее руки прикасались не к листу бумаги, а к нему самому. Как тогда... в театре.
Театр.... хранитель тайн и слов. Поцелуев и молчаливых взглядов. Ее волос, отражавших огонек свечи... звуков рождавшихся под ее пальцами.... Воронов неожиданно вспомнил как переводил для нее арию Неморино, которую она, не зная содержания - играла словно заученный этюд. Технически - безупречно правильно но на деле - совершенно "стерильно" и без души. И как изменилась, как зазвучала страстью и томительным зовом музыка под ее пальцами, стоило ей лишь прочувствовать какой смысл должны нести эти звуки. У нее был несомненный талант, талант не только исполнителя написанных кем-то нот - но и талант импровизатора, способного вдохнуть то или иное чувство в музыку - и полузакрыв глаза - перед которыми от этого в чернильной тьме ничего не изменилось - он непроизвольно вспоминал ее глаза, когда она очарованная словами и нотами унеслась туда, где в невообразимой дали рождались звуки..... Словно в самых ушах сейчас  отдаленно слышался перебор клавиш - то тоскливый, то требовательно-страстный, настойчивый, зовущий.... И он сам не заметил как замурлыкал себе под нос, словно бы под аккомпанемент звуков слетавших из-под ее пальцев.
Una furtiva lagrima, negli occhi suoi spunto:
Quelle festose giovani invidiar sembro.
Che piu cercando io vo?  Che piu cercando io vo?
M’ama! Sì, m’ama, lo vedo, lo vedo.
Un solo instante i palpiti del suo bel cor sentir!
*

*

Одна слезинка украдкой, блеснула в её сладких глазах:
Так что все юношикажется завидуют сейчас...
Чего еще я хочу? Чего еще я хочу?
Я любим! Да, она любит меня, я вижу, вижу.
Слышу лишь частые биения eе прекрасного сердечка

Быстрый перебор, в котором Неморино воспевал слившиеся сердцебиения он промурлыкал не проговаривая слов, с улыбкой вновь растянул лирическое
Di piu non chiedo, non chiedo.
Ah! Cielo, si puo, si puo morir,
Di piu non chiedo, non chiedo.
Si puo morir, si puo morir d’amor.
**
Вспоминая, какое лицо было у Анны, когда она слушала эти слова. Словно бы он тогда не цитировал ей слова Неморино а говорил свои собственные....

**

Ничего больше я и не прошу, не прошу.
О! Небо, можно, можно умирать,
Ничего больше я и не прошу, не прошу.
Теперь можно умирать, можно умирать от любви.

+2

64

После завтрака, Иннокентий Палыч все же отправился к кацеру, с ключами. Не нравилась ему эта мертвая тишина - ведь не может же абсолютно трезвый человек беспобудно спать более полутора суток! Или может? Но подойдя к двери, и на всякий случай - уже не рассчитывая что-либо услышать - отодвинув заслонку со слуховой трубки он вскинул брови и наклонился, вслушиваясь. Брови полезли вверх. Федор, усевшийся начищать сапоги для всех троих поглядел на него
- Палыч? Ну что? Проснулся наконец, жилец-то?
Пожилой солдат прикрыл трубку ладонью и поднял ошалевшие глаза
- Ничего не понимаю!
- А чего такого? -заинтересовавшийся Федор отложил щетку, подошел поближе, тоже приложился к трубке и через секунду и у него брови взлетели едва ли не к кромке волос, а Вася, убиравший со стола но с любопытством ловивший каждое слово немедленно навострил уши и повернулся к ним. Казалось еще немного и он превратится в одушевленный вопросительный знак
- Ну? Что? Что там?
- Братцы... это что... он там... поет?
- не веря самому себе произнес  Федор, а Палыч повертев узловатым пальцем в ухе снова приник к трубке и крякнул.
- Чегоооо? -глаза парнишки уподобились двум блюдцам. В одну секунду он подлетел к двери и буквально выдрал трубку из рук старого солдата, приник к ней ухом и ахнул  восторженно - Поди ты! Действительно поет! Да чего-то не по-русски... ох, жалко-то как- не понять ничего!
Федор съездил несильно юноше по затылку - скорее для профилактики нежели в качестве наказания, но тот нимало не обиделся, и отлип от трубки восторженно глядя то на одного то на другого. Не так уж много он видел в своей коротенькой службе, но даже ему было понятно - что песни в карцере это нечто из ряда вон выходящее. А Палыч лишь в затылке поскреб.  Отобрал трубку, вновь приник к ней ухом, и пожал плечами
- Теперь свистит что-то. Непонятное. Странный какой. В карцере сидит - словно в собственной гостиной. Ничего не понимаю.
Он закрыл заслонку и поглядел на остальных
- Ну чего стали? Не театр! Иди-ка Федор до своих сапог, а ты, Васька, заканчивай с посудой, да за метлу берись. Постоялец у нас - не ровен час с проверкой пожалует кто. Чтоб блестело тут, ясно?
Юнец поспешно ретировался, а Федор вновь взялся за щетку. Сам же Иннокентий Палыч надел фуражку, и вышел наружу, на ходу извлекая из кармана кисет с махоркой и трубку.
Воронов же, окутанный темнотой словно самым теплым из одеял, сидел в прежней позе, растирая ладонью нывшее от холода бедро, и по старой привычке, почти машинально, не замечая - насвистывал "Правь, Британия".  Мысли же блуждали по столь далеким отсюда весям, что ни темнота, ни теснота, ни начинавший сгущаться от его дыхания воздух - не воспринимались. Карцер этот ему ненадолго, всего-то три дня, а уже и меньше,тут и думать не о чем. Вот настоящего заключения - без твердой уверенности в его кратких срока - памятуя плен, он бы не перенес. А так... Передышка, отдых, сон - а потом снова с головой в вихрь дел, которые настолько противоречили друг другу, что было неясно как их все успеть и какие отложить на потом.
Первым делом надо будет поехать к Корфу. Слова Скобелева хорошо, но надо убедиться своими глазами что он жив. И передать его жене бумагу о помиловании. Он ненадолго задумался - а где сейчас Корф? Навряд ли уже в поместье - если он так плох как говорил Скобелев, то навряд ли кто-то рискнул перевезти его в тот же день в поместье. В петербургском особняке? Хотя как он может быть в поместье или в Петербурге - ведь о помиловании официально еще не объявлено? Правда Император сказал чтобы Скобелеву передали - обращаться с Корфом как с вольным и невиновным... А может скорее не его перевезли домой, а Дарья Михайловна сама к нему приехала? Тюремный лазарет не лучшее место для женщины, но уж всяко лучше чем сидеть на кладбище у пустой могилы под номинальным крестом...
Да, скорее всего так. Ну тогда вначале надо будет заглянуть в лазарет - передать ей приказ о помиловании, повидать Корфа... а потом все равно поехать к ним в поместье - повидаться с Анной, раз уж вышла такая оказия что от предоставленного Власовым разрешения на отлучку еще остается несколько дней. Он с улыбкой предвкушал как обнимет ее... услышит ее голос.... Навряд ли имея в своем запасе лишь несколько драгоценных дней он найдет в себе силы оторваться от нее, и отправиться обратно прежде чем наступит самый крайний срок к возвращению.
А ведь еще надо было расквитаться с этим лжесвидетелем Головиным. И с Никольским.
Свист оборвался, и рука растиравшая бедро сжалась в кулак.
Никольский. Тот факт что Владимир выжил - случайность или Божий промысел.А вот подонка, организовавшего такую подлость следовало наказать. Только бы Император не услал его прямо из-под ареста куда-нибудь в тьмутаракань казенным порядком. Тогда и следов его будет не найти... Только вот гадать бесполезно. Как бы выяснить у Скобелева - что с ним стало?  Впрочем..... Владимир жив, и дело терпит. А месть это блюдо которое можно есть и холодным.
Жестокая усмешка оскалилась в темноту. Анна бы перепугалась - если бы увидела его сейчас. Да только Воронов не принижался когда называл себя не добрым человеком. Он не был ни добр ни зол, был таким, какими были обстоятельства вокруг - поскольку ни добра ни зла в чистом, без примеси виде - априори в природе - как он был убежден - не существует. Он умел быть понимающим... умел быть терпеливым.. И умел быть безжалостным.
Времени в карцере не существовало. Прошла ли минута? Или полсуток? Вот уж чего он не любил, так это чувствовать себя беспомощным. А не зная о ходе времени, слепившегося в сплошную лепешку черноты - ощущал себя какой-то щепкой в океане, неспособной этот самый океан измерить. Он попытался подняться и пройтись. Удалось это с трудом - каждый час в холодном каменном мешке да еще зимой словно вешал на ногу лишний пуд. Но особенно ходить было негде - два шага вперед - и он уткнулся в стену всем телом. Два назад - тот же эффект.
Не слишком познавательная прогулочка. А между тем в неподвижности его могло накрыть колпаком таких противоречивых мыслей, и увести так далеко, что совершенно не стоило, если он хотел сохранить трезвость рассудка. Проще всего - и полезнее всего было бы снова уснуть, но какое там...
Воронов со вздохом уселся обратно, побарабанил пальцами по поднятому колену и вновь принялся насвистывать. Слышал он, что в карцерах бывает с ума сходят - от темноты, от тишины, от удушающего действия давящих со всех сторон во мраке стен. От страха или одиночества, от сознания собственных преступлений или от мучительных попыток доказать невиновность. От ужаса перед неизвестностью.... Ничто из этого ему не грозило - темноты он не боялся, тишины тем более, да и поневоле ощущаемое-таки давление стен было не столь мучительно, коль скоро его руки оставались свободными. Страха он не испытывал, одиночеством не тяготился, ни совесть, ни неизвестность, ни сожаления его не мучили. Напротив - он был спокоен, как человек с честью выполнивший поставленную самим перед собой почти невыполнимую задачу, и добившийся всего, на что мог (и даже не мог) рассчитывать. Карцер для него был не наказанием а лишь небольшой отсрочкой в выполнении дальнейших дел. И состояние духа у него было скорее приподнятое ,чем наоборот - стоило лишь вспомнить о приказе, подписанном Императором. И беспечно усмехаясь в темноту он подумал что пожалуй единственное отчего можно тут рехнуться - так  это от скуки. Заняться было абсолютно нечем, в чернильном мраке не было видно разницы между открытыми и закрытыми глазами, и вместе с тем, от сознания того что Владимир оправдан, более того - выжил, от сознания того что скоро увидит Анну, и у него даже за вычетом обратной дороги в Польшу останется хоть пара деньков рядом с ней - он готов был смеяться в голос. И сам не заметил как замурлыкал какую-то песенку. Только вот какую - не сразу сообразил, а оказалось - такую привычную слуху "Соловей -соловей пташечка" . А когда "Соловей" закончился - сидеть в тишине было скучно, и Воронов не задумываясь устроился поудобнее, прислонившись спиной к стене завел следующую -уже в голос. Чего и кого было стесняться? Собственного хорошего настроения? Вот еще....
Взвейтесь, соколы, орлами!
Полно горе горевать.
То ли дело – под шатрами
В поле лагерем стоять.

Засмеявшись от собственного голоса в пустоте, которому явно чего-то не хватало, он пронзительно засвистел, как бывало на марше, когда шла на рысях колонна пересекая пологие склоны и мелкие порожистые речки, расплескивая воду и перешучиваясь. И продолжал - беззаботно, быстро и весело, аккомпанируя себе выстукиванием походного ритма пальцами по колену
Лагерь – город полотняный,
Морем улицы шумят,
Позолотою румяной
Медны маковки горят.
Там, едва заря настанет,
Строй пехотный закипит,
Барабаном в небо грянет
И штыками заблестит.

А за тяжелой дверью карцера понемногу текло время, и для трех солдат оно текло как всегда. За исключением того, что присматривать за постояльцем все же следовало. И Федор бросивший взгляд на часы отправился к слуховой трубке, да так и прилип к ней, расплываясь в улыбке. Иннокентий Палыч методично вычищавший трубку поглядел на него вопросительно, а Федор пояснил
- Кхе-кхе, снова запел!  Да не какую-то там иноземную гадость! Нашу, родимую!
- Правда? Дай, дай послушать! - Вася бросил метлу и в момент оказавшись рядом нетерпеливо протянул руку за трубкой, прижался к ней ухом и аж просиял от неожиданности, слушая
За-акипит тогда войно-ю
Богатырская игра,
Строй на строй пойдет стено-ою
И прокатится “Ура!..”

Пожилой солдат заинтересованно подошел, бесцеремонно отобрал у юного солдатику конец слуховой трубки, прислушался и не удержался от улыбки, услышав в ней залихватское с присвистом
Сла-ва матушке-России,
Сла-ва русскому царю,
Сла-ва вере правосла-а-авной,
И солдату-молодцу.

Старый солдат поднял голову от трубки, все трое переглянулись - сами не зная чему, ловя затаенный смех и странную, непонятную тень похожую на гордость в глазах друг друга, а из трубки торчавшей между ними троими еще доносилось бесшабашное:
Взвейтесь, соколы, орлами!
Полно горе горевать.
То ли дело – под шатрами
В поле лагерем стоять!!!

Послушать песенку вместе с надзирателями

Отредактировано Сергей Воронов (27-08-2015 18:26:43)

+2

65

Идея заполнять бесконечный досуг, распевая песни, оказалась чрезвычайно удачной. Во-первых они это не давало заскучать, а во-вторых позволяло ощущать течение времени, а не гадать сколько прошло времени - минута или час, и не ловить удары собственного сердца в попытках сосчитать минуты. Вот еще. А сколько приблизительно длится та или иная песня - он знал хорошо. И продолжил в том же духе. Строевые солдатские марши и лирические романсы, скабрезные частушки и полуцерковные патриотические песни, оперные арии, и вовсе непотребные песенки, коим даже в кабаке не всяком место найдется - Воронов знал их превеликое множество. Распевая их одну за другой, он останавливался лишь  для того, чтобы размять застывающее в холодном каменном мешке тело и пройтись - два шага туда-два обратно, каждый раз натыкаясь на невидимую во мраке стену. Он бы мурлыкал и на ходу, но от постоянной грызучей боли в кости, медленно усиливавшейся в неподвижном холоде карцера - мог только браниться. Впрочем и в ругательствах он почти никогда не повторялся, и Васька - подслушивавший у двери чаще других то краснел до ушей, то восхищенно хлопал глазами, когда слышал некие новые, доселе незнакомые ему обороты. Солдаты теперь несли стражу у слуховой трубки почти непрерывно - сменяя друг друга. Скука и любопытство - послужили достаточным к тому стимулом, и Федор покатывался со смеху, слушая как арестант мурлычет про лиса, женившегося на медведице, и попавшего впросак в свою брачную ночь, а Палыч вздыхал и крестился от медленных звуков "Черного ворона", звучавшего с необычайной глубиной и ощутимой горечью.
Ближе к вечеру настроение у арестанта  после "Черного ворона" и "Кинжала" явно скатилось в лирическую сторону, но в лирику не любовную. Он уже не пел, и не мурлыкал, а проговаривал вслух стихи и просто какие-то слова, и Палыч недоуменно хмурился, слыша как тот мешает русскую речь с какими-то странными, лязгающими словами на непонятном языке.
А Воронов вспоминал и "Казбек" и "Дары Терека".... и - с медленной, адресованной в темноту улыбкой - собственное возвращение домой, шумную встречу в первом же попавшемся гарнизоне к северу от Линии где совершенно незнакомые люди - русские, и успевшие проникнуться кавказским духом, но достаточно далекие от войны распевали уже не боевые а застольные, на лихие мотивы Кавказа, от которых волей-неволей любой начинал выстукивать ритм по столешнице и под столом.
Он поневоле рассмеялся, вспомнив как нелепо и смешно это звучало - когда некий дипломат, граф  с довольно забавной фамилией, далекий от Кавказа как Луна от Солнца, наслушавшийся рассказов о кавказском гостпериимстве, и  не знавший ни одного из наречий горцев, но запоминавший одно-два слова, написал несколько стихов, в которые понавтыкал этих слов  - к месту или без.
Однако неприхотливые вояки охотно подхватили немудреный стих, переложили его на один из самых распространенных мотивов, и распевали получившуюся песню повсюду где поднимались бокалы, причем мотив оставался прежним, а слова менялись так, что подчас от первоначального источника ничего не оставалось. Воображение и фантазия дополняли одни куплеты, выбрасывали или переиначивали другие, и оставляя одно-единственное слово подчас меняли всю песню целиком. А Новгордский полк так и вовсе распевал этот мотив чаще собственного гимна, и тоже переделав текст на свой лад. Вспоминая эти звуки от которых все еще пахло терпким домашим вином из мелкого кислого винограда, дымом и ветром Воронов против воли заулыбался - вспомнившийся залихватский мотив просто не мог оставить равнодушным, даже вспоминая то, что многие голоса, некогда распевавшие эту песенку - уже умолкли навсегда. А вот в песне они словно звучали заново - все еще живые. Молодые и счастливые, пьяные от собственной удали, беззаботные и азартные... многих забрали к себе те горы, мало кого удалось даже похоронить по-человечески, но стоило лишь запеть - как голоса присоединились незамедлительно. Звуча только в его сознании - бесшабашные и удалые, не знающие печалей - и улыбаясь сам себе в темноте он кажется даже различал их голоса, и в заводном лихом напеве не оставалось места мыслям о том, что их уже нет, потому что в нем они оставались живыми..... И Воронов расхохотался в голос, словно бы и сейчас окруженный давними приятелями, и пронзительно засвистел подхватывая их распевающие бессловесную еще запевку голоса

С времен, давным-давно забытых,
Преданьем Иверской земли,
От наших предков именитых
Одно мы слово сберегли;
В нем нашей удали начало,
Начало счастья и беды,
Оно у нас всегда звучало:
Аллаверды! Аллаверды!..

Аллаверды! - "Господь с тобою!",
Вот слову смысл, и с ним не раз
Точил кинжал, готовясь к бою
Войной взволнованный Кавказ;
Ходили все мы к схваткам новым,
Не ожидая череды.
Хвала погибшим... а здоровым -
Аллаверды! Аллаверды!..

Отводная трубка оставалась открытой, любопытные до новых впечатлений солдаты даже приспособили к ней маленькую воронку, чтобы услышать - когда арестант решит возобновить прерванный ненадолго концерт, и первым подлетевшим к ней оказался Вася, второпях так ткнувшийся ухом в трубку, что  оно моментально распухло и покраснело - но паренек даже не обратил внимания, распахнув загоревшиеся азартом глаза, жестами подзывая к себе товарищей, и слушая. А в трубке, перемежаясь свистом и хохотом слышалось

Когда досуг кавказский теша,
Простор давая бурдюкам,
В кружке усердном азарпеша
Гуляя звонко по рукам,
Неугомонно ходит чаша,
И вплоть до утренней звезды
Несется голос тулумбаша:
Аллаверды! Аллаверды!

С Кавказом сродны мы во многом,
И, чтобы не было беды,
Мы говорим обычно «С Богом» –
Они- свое «Аллаверды».
В бою от нас не жди пощады,
Но кончен бой и шум вражды –
И мы врагу, как брату, рады,
Аллаверды, Аллаверды.

Подошел и Федор и Иннокентий Палыч, и по очереди передавая трубку друг к другу они слушали - Васька - восторженно, Федор-улыбаясь и барабаня себя пальцами по бедру, поневоле отбивая ритм, а Палыч - с неожиданно задумчивой и печальной улыбкой. А Воронов - не имея ни малейшего понятия о том, что в карцерах имеются слуховые трубки, и не подозревая о том, что у него имеются слушатели - распевал беззаботно, и его голос усиленный пустыми стенками карцера рождал звучное эхо. И казалось что и вправду присоединились к задорному напеву голоса тех, кого здесь уже не было...

Аллаверды — святое слово,
В нем братство, сила и любовь
И, хоть оно для нас и ново,
Но все ж волнует нашу кровь.
Нас побратав, оно в дни боя
Не от одной спасет беды.
Так грянем, братья, громовое
Аллаверды... Аллаверды...

Аллаверды - "Господь с тобою",
Нет лучше тоста для друзей,
Его возносим меж собою
За дорогих своих гостей;
Нам каждый гость дарован Богом,
Какой бы ни был он среды,
Хотя бы в рубище убогом:
Аллаверды! Аллаверды!..

Последний куплет Палыч похоже знал. И отошел от трубки - утирая глаза с растроганной улыбкой, и углубившимися морщинами на лбу и в уголках глаз. А Федор с Васькой почти затаив дыхание и поневоле проникнувшись тем, как залихватская песня приобрела вдруг гордое, почти торжественное звучание сдвинули уши, не роняя ни единого звука из .
Но если гость - Отец Державный,
Земному солнцу кто не рад?
На тост поднимутся заздравный
Эльбрус, Казбек и Арарат.
Благословен же будь судьбою,
Тобой сильны мы и горды,
Владыка на-аш, Господь с тобою:
Аллаверды! Аллаверды!..

В карцере снова послышался заливистый свист, и раскатистый смех, которому жутким образом вторило эхо, отчего казалось что арестант там не один. А самому Воронову эти звуки как теплой подушкой прикрыли стынущую от холода карцера грудь - потому что на какое-то мгновение действительно он чувствовал и слышал живые голоса тех, кто распевал ее среди снегов и скал, за голубыми озерами и у стремнистых рек - тех, кто выжил и кто погиб, тех кто составлял это боевое братство, крепче которого не существует на свете...

Песенка

Вот тут можно услышать - как звучал мотив, и услышать несколько куплетов из песенки http://igor1968.gixx.ru/06b_allaverdy_2.mp3

Отредактировано Сергей Воронов (28-08-2015 15:54:42)

+2

66

Концерт непроизвольно устроенный Вороновым для солдатни продолжался допоздна. Уже протрубили отбой, а на гаупвахте и не думали гасить свет. Все немудреные дела были переделаны - да и какие у них могли быть дела, когда во всем здании - лишь один арестант, да и с тем никаких хлопот по содержанию не было, даже с кормежкой не возиться. И вместо обычных, уже изрядно поднадоевших всей троице карт - они слушали то песни, то стихи, то сонеты которые развлечения ради перебирал обитатель карцера, то хохотали, то поневоле притихали, вслушиваясь в незнакомые строчки, а то и принимались подпевать "Гей, славяне!", а Васька едва ли не отплясывал, отбивая такт ногами под "Вороные кони рвутся , а трехголосое "Ура" со смехом сопровождавшее каждый припев "Русское "Ура" казалось можно услышать и снаружи.
И стоило им лишь притихнуть, соображая, что негоже шуметь после отбоя, как неугомонный арестант словно бы в насмешку заводил следующую песенку, да так, что даже Иннокентий Палыч, посмеивался, поглаживая усы, а Федор с Василием  снова подхватывали мотив - если он был знаком, или с любопытством прислушивались, если слышали что-то новое.
Но вот когда после довольно долгого молчания, перемежаемого хриплым дыханием, приглушенными ругательствами и сухим кашлем, в слуховой трубке послышалось знакомое каждому без исключения солдату
" Был у на-ас в былы-ые годы
Зна-ме-ни-тый ге-не-рал.
Я, ребенком, про походы
И-и про жизнь его слы-хал.

- то даже Палыч уже не удержался, и сияя от воспоминаний, подхватил громко:
Кто решитель бранных споров?
- Бессмертный наш Суворов
Российских славных воинств
Штандарт и меч..

Второй куплет пели уже вдвоем с Федором, а Вася, лишь недавно взятый под ружье - слушал, разинув рот, не зная - смеяться ли ему над забавным описанием великого генерала, или восхищаться странному порыву, увлекшему даже флегматичного Иннокентия Палыча. А Воронов которому каждый час в стылом холоде набавлял дискомфорта уже не только от старой раны, но и от все усиливавшейся жажды - чтобы отстраниться от этого - распевал, и пересвистывал,  да так беззаботно и заразительно, что все трое сами того не замечая, уже подпевали в полный голос:
Был руса-ак - Росси-ию на-шу
Всей ду-ушою он лю-бил.
Был солдат - ел щи да кашу,
Рус-ский квас и водку пил....;
       Кто решитель бранных споров?
     - Бессмертный наш Суворов.....

Свет в окнах гаупвахты заметил и патруль, обходивший крепость, видели его и те, кто несмотря на отбой все же выскакивал ненадолго из помещений по разной надобности, видел его отсвет из бокового окна и человек, неторопливо прогуливавшийся по Плясовой, с трубкой в зубах. И подойдя ближе изумленно покосился на окна из которых неслось громкое, дружное, задорное трехголосье
На мо-орозе об-ли-вал-ся,
Спал на-а се-ене под плащом
И с артелью заливался
Пе-ре-ле-тным со-ло-вьем....

- Это еще что такое.... - непонимающе хмурясь он ускорил шаги и обогнув угол подошел к крыльцу, и проходя через пустую проходную услышал и продолжение - со смехом,свистом, и отбиванием такта каблуками по полу

Перед стр-ооем сам мо-олит-вы
Бо-го-ро-дице-е чи-тал.
Лев в сраже-ньи - после битвы,
До-ома, пе-ту-хом кри-ичал.

Солдаты успели даже завести начало припева когда их оборвало неожиданное
- Да вы пьяны что ли?
Три головы повернулись ко входу, и все трое моментально повскакали с мест, опрокидывая табуреты. Все веселье и задор моментально слетело с их лиц, побледневших как по команде. Потому что в дверях, придерживая единственной рукой на левом плече наброшенную шинель стоял генерал Скобелев. И видя что с объяснениями солдаты не торопятся - поторопил, хмурясь
- Что это еще за концерт у вас тут? Совсем ошалели? Напились? Али просто дурь в голову бьет от безделья?
Солдаты молчали, не смея взглянуть ни на генерала ни друг на друга.
-Я, кажется, задал вопрос!
От металла, лязгнувшего в его голос впору было сквозь землю провалиться. Взыскания не миновать, и двое старших стояли опустив глаза, хоть и вытянувшись по стойке "смирно". И только Вася - все-таки еще полуребенок, и не утративший поистине детской непосредственности, и надежды на то, что переложив вину на кого-то можно избежать наказания - робко пискнул
- Это не мы!
- Чего? -
под грозным взглядом коменданта крепости впору было и штаны намочить, и парнишка стушевавшись промямлил
- Ну... то есть мы... но мы не сами...
- Как это не сами? Тебя что - тоже напоили? -
ничего не понимающий Скобелев нахмурился еще больше, глядя на молчавших Палыча и Федора - Что ж вы гады, креста на вас нет! Это ж ребенок совсем!!!
- Да не мы! - уже осмелев воскликнул Вася - Это тот арестант в карцере!
- При чем тут арестант? Что ты несешь? -
- Ну... поет он там. Ну мы и не удержались....
-Чего-о-о? -
Кустистые брови Скобелева полезли под свисающую на лоб прядь ворос. Все еще не слишком понимая - как это вообще может быть он прошел между поспешно расступившихся солдат, склонился к отводной трубке, да так и замер. Разумеется песню он знал, да и сам певал ее не раз, а вот сменившийся припев был похоже недавним дополнением. И нетрудно было догадаться - откуда оно родом. Так на то и песни солдатские, что часто переиначиваются, и дополняются в зависимости от времени... да и от места службы

Мы от кавказских скло-нов
К тебе, отец Суворов,
Когда-нибудь возмож-но
На смотр при-дем

Суровое лицо на котором еще держался гнев и раздраженное недоумение еще не успело смягчиться - а губы уже дрогнули в улыбке. Надо же... Ну что ж, солдат похоже винить не за что. А неплохо получается у паршивца, действительно заводит....
Генерал усмехнулся, и выпрямившись смерил всех троих взглядом
- Ясно с вами все. Понимаю, но одобрить не могу. Гасите свет и марш по койкам окромя дежурного, отбой уже давно дан.
- Слушаюсь! - гаркнули все трое. Скобелев сделал жест означающий "свободны" и Федор с Васей мгновенно испарились, а генерал подозвал к себе Палыча
- И давно он так?
- Ну так... почти весь день. - пожилой солдат растерялся - Знаю что не положено вроде бы, ток ведь в инструкциях противу этого ничего вроде как не сказано... пресечь?
- Не надо - Скобелев прикусил уголок рта, пытаясь сдержать смех. Очень уж забавно выглядел Палыч, да и само происходящее было из ряда вон. Да уж... ни в каких инструкциях действительно - как ни крути - соответствующей статьи не имеется. Наверное потому что таких сумасшедших как сын Петра составители этих самых инструкций не предусмотрели. Генерал усмехнулся и кивнул на дверь - Вторые сутки прошли - он в дверь стучал? Может просил чего? Воды, еды?
- Никак нет - Иннокентий Палыч смотрел на генерала во все глаза, не понимая ни его реакции, ни того, чего ему теперь ждать, правильно ли все, или накажут... если да - то кого и как...

Песенка про Суворова

http://nssukr.com/music/pesnii_Russkoy_Imperatorskoy_armii_2/27a_pesnia_o_Suvorove.mp3

Отредактировано Сергей Воронов (29-08-2015 13:56:21)

+2

67

Скобелев же лишь усмехнувшись отпустил его взмахом руки. И уж совсем было собрался уходить, когда вдруг зачем-то вновь подошел к двери каруера, да замер как примороженный. Седые брови поползли кверху, он изумленно охнул и медленно опустился на табурет у двери, забыв и про свой чин, и про Палыча едва ли не разинувшего рот от этого зрелища... потому что в арестант уже не пел, а то и дело заходясь в сухом кашле декламировал некую басню. Да такую что Скобелев в жизни не слышал. То есть и брани слышал столько, сколько и за несколько жизней не услышать, и стихов  хоть и не любил, но слыхал немало - но вот рифмованную брань слышал впервые. И на третьей уже услышанной строке прикрыл рот рукой чтобы не расхохотаться от неожиданности. Отойти и не узнать чем кончилось дело было решительно невозможно и он дослушал до конца.
Басенка оказалась красноречивая, изобилующая не столько великорусской нецензурщиной, но и неожиданными рифмами и довольно философской, хоть и нелицеприятно выраженной моралью в конце.
Скобелев прыснул, едва успев прикрыть трубку ладонью, и решительно поднялся с табурета. Старый солдат смотрел на него во все глаза, но генерал лишь отмахнулся от него, и все еще посмеиваясь прошел через коридор, и вышел в ночь. Палыч же, проводивший его ошеломленным взглядом поглядел на дверь карцера почти с суеверным ужасом. Что черт побери этот сумасшедший мог наговорить? Он подобрался поближе, вновь открыл заслонку, но не услышал ничего, кроме хриплой глухой брани, перемежающейся кашлем. И запоздало вспомнил что офицер провел в карцере уже более двух суток без капли воды, и при этом каким-то образом почти весь день умудрялся распевать песни или же читать вслух стихи. Немудрено, что ему теперь не до песен, и немудрено что бранится. На его месте я бы пожалуй и не так выражался...
Он уже совсем было собирался закрыть заслонку, когда услышал медленный тяжелый вздох, больше похожий на проглоченный стон, и уже совсем охрипший, почти неузнаваемый голос произнес начало следующей басни, и с первых же слов глаза Палыча расширились. Это еще что за номер? А Воронов скрипевший зубами от боли в кости, сидевший на полу вытянув больную ногу по полу, и прислонившись спиной к стене - цедил слова через пересохшее горло - так, словно каждое из них было хлыстом, способным взбодрить собственный дух.
Последние слова он едва ли не прорычал, впиваясь зубами в губу, словно бы несчастный воз был во всем виноват. Его сотряс новый приступ сухого, царапающего пылающее горло, кашля, и молодой человек откинулся к стене, закрывая глаза. Хотя в чернильной темноте это было совершенно безразлично.
Палыч аккуратно закрыл заслонку. Если во время того как они слушали песни - всем было интересно и весело - то сейчас ему стало неуютно. Он вновь думал - что ощущает человек сидящий в холодном тесном мраке, да еще без капли воды, и вполне осознавал что эта брань - признак усталости и изнеможения, а вовсе не дань цветистости русского языка, который подчас даже восторг умеет выражать нецензурщиной.
- Спи, ротмистр, спи - посоветовал он, обращаясь к тяжелой двери. - Мало осталось.
Воронов словно бы услышал его. Больше в трубке звуков не раздавалось. Никаких. Хотя он не сразу уснул, спал, но скрип зубов да медленное дыхание было слишком тихи чтобы уловить их.
Палыч, чья очередь сегодня была нести дежурство - сидел за столом, у лампы с привернутым фитилем. Над крепостью царила ночь.

Отредактировано Сергей Воронов (31-08-2015 01:40:04)

+2

68

Двое с лишним суток без капли воды -  тяжкое испытание. И даже то что первые сутки он полностью проспал - не меняло дела. Гортань горела, губы растрескались, и хотя Воронову такое было далеко не впервой, и он куда легче переносил и жажду и голод чем любой другой - в конце концов и его проняло. Медленные выдохи сквозь зубы уже не освежали пылающее горло, и сухой кашель все чаще царапал его изнутри. Стылый, медленный холод,  холод пустого каменного мешка - что куда хуже любого мороза под открытым небом - въедался в самые кости. Уже казалось много часов сидел он в тишине, когда понял что не может больше выговорить ни слова. Он вновь оперся рукой о стену, чтобы подняться и пройтись - но едва поднялся на ноги - как бедро полыхнуло такой болью что он с глухим ругательством замер на месте - не в силах заставить себя двинуть ногой, и уж тем более переместить на нее тяжесть тела. От смены ли положения, от того ли ослабленный жаждой организм инстинктивно защищался от любой траты сил - но в ушах у него немедленно зазвенело, и показалось что стена под его рукой уходит куда-то вбок. Пол тоже куда-то поехал, и хотя в абсолютной черноте не было видно совершенно ничего - его накрыло ощущением что либо мир вращается вокруг него, либо это его закрутило внутри мира, к горлу подкатила внезапная тошнота. Воронов  медленно сполз на правое колено, впился пальцами одной руки в плиты пола, другой по-прежнему опираясь о стену, чтобы убедиться,  что карцер остается на прежнем месте и съежился, прижавшись лбом к стене и пережидая неожиданную дурноту. Однако едва это мерзкое ощущение прошло - он зло рассмеялся в темноту. Ишь, новости какие. Ты еще тут в обморок свались, баба!  Нет уж! Ложись-ка спать, незачем тратить последнюю влагу в собственном теле - растрачивая дыхание попусту.
Возможно кому-то мысль о том, чтобы уснуть в такой ситуации показалась бы совершенно дикой. Но только не вояке, которому доводилось урывать минуты для сна и под грохот выстрелов, и в ожидании нападения, и в голод и в жажду. Слова не расходились с делом, но прежде чем улечься, Сергей, поколебавшись недолго - стянул все же полотняные штаны, сложил их на ощупь штанина к штанине и натуго замотал левое бедро, чтобы предохранить ногу от соприкосновения с холодным камнем, и хоть чуточку ее отогреть. В конце концов роба была достаточно длинной чтобы не слишком смущаться отсутствием штанов. Узел затягиваться не желал - слишком толстым оказался виток ткани. Он ругнулся, разматывая свою импровизированную повязку, развернул штаны и приспособив их в развернутом виде верхом поперек ноги - обмотал штанины вокруг крест-накрест. В таком виде обмот держался туго и плотно. И хотя грызучая боль в кости не ослабла -  он мог хоть быть уверенным что чуть отогревшись в стянутом виде - хоть не разболится еще сильнее. После этого Воронов вновь устроился на полу,  по появившейся с самого Рождества привычке перед сном коснулся медальона, и почти моментально уснул.
За дверью карцера и стенами гаупвахты прошла ночь, занялся рассвет. Трое караульных занимались своими делами, время от времени подходя к слуховой трубке в надежде на продолжение концерта, но в карцере царила мертвая тишина. Когда они уже собирались обедать Вася принес и одежду арестанта и саблю с ремнями, а Иннокентий Палыч аккуратнейшим образом положил рядом вверенные ему бумаги. Ротмистр отправился в карцер в три часа пополудни, двенадцатого января. А сейчас был час - пятнадцатого. Значит через два часа пора будет выпускать. Солдаты приступили к нехитрой трапезе, и уже заканчивали ее, когда на гаупвахте как и ожидалось появился посланный генералом солдат, передавший записочку с предписанием выпустить арестанта.
После немудреного пари, в котором кружка пива была поставлена на то - какими словами встретит ротмистр того, кто его выпустит - Федор незамедлительно отпер, и недоуменно уставился внутрь. Пари никто не выиграл. Воронов лежал на полу, растянувшись во весь рост, заложив  руку за голову и спал - самым безмятежным образом.
- Дрыхнет - с изумлением констатировал солдат и потряс спавшего за плечо. - Эй!  Господин ротмистр, просыпайтесь.
Спавший нахмурился, приоткрыл глаза и тут же зажмурился от ударившего в глаза через распахнутую дверь дверного света, зашипев при этом как кот. Подошли и остальные двое, и Васька, не дожидаясь просьб сунул Воронову полную кружку горячего чая. Тот припал к ней так, словно ему поднесли по меньшей мере святой Грааль, и выпив залпом выдохнул с таким нескрываемым наслаждением что вся троица переглянулась и Федор с Васькой поневоле заулыбались. Им и правда скучно было тут без дела, да и арестант попался интересный, а вот теперь уйдет и снова скучно будет.
- Идемте вашбродь - Федор кивнул на выход - Мы вам с обеда припасли кой-чего.
Воронов оперся на руки, поднялся опираясь только на правую ногу. Только теперь в полумраке падавшего из открытой двери зимнего света Васька разглядел его странный наряд, и прыснул со смеху, за что схлопотал подзатыльник. А Сергей, прислонившись боком к стене и удерживаясь ладонью пытался согнуть и разогнуть левое колено, и размять ногу чтобы вернуть ей подвижность. При даже самом малом движении в самую кость казалось впивались чьи-то раскаленные зубы. Ничего... это можно вытерпеть. Он хорошо знал что бывает и хуже, много хуже. Хотя доведись ему пробыть в холоде еще несколько часов - не факт что его не прохватило бы как тогда, после вынужденного купания в ледяной ноябрьской речке и поездки под холодным сырым ветром. Нет... пожалуйста, только не сейчас. Потом, все вытерплю - но потом, сейчас у меня есть дела.
Видя что он не торопится выходить Иннокентий Палыч сам принес сюда табурет на котором были сложены его пожитки, а Васька не дожидаясь просьб занес ведро воды с ковшом и вручил ему бритву
Воронов лишь головой мотнул, до глубины души благодарный тому что они ушли обратно в коридор и оставили его одного. Уж одеваться под любопытными взглядами, да еще когда проклятый стылый холод еще не до конца выветрился из костей, и когда каждое движение дается с трудом, а влезть в штаны - и вовсе кажется подвигом - было совершенно не к месту.
Раздеться было легко, побриться - несмотря на холодную воду и отсутствие зеркала - тоже, по старой привычке, а вот одеваться...
Когда он наконец все же привел себя в порядок, и вышел в коридор, опираясь на первых нескольких шагах о стену, и тяжело подволакивая левую ногу - его встретили едва ли не как родного. Федор украдкой оглянувшись на дверь плеснул в рюмочку мутной самогонки, Палыч, сидевший на табурете раскуривая трубку - подвинул по столу тарелку с отварным картофелем, брюквой и куском хлеба, а Вася тоже усевшийся на табурет - вертелся как на иголках, не отрывая от бывшего уже арестанта горевших интересом глаз. Паренька буквально распирало от желания расспросить про песни которые тот распевал, и особенно про неприличные частушки, но он не мог. То, что в карцерах тоже доступно подслушивание - никому кроме служивших при тюрьмах - знать не дозволялось. Да и ротмистр неизвестно как бы отреагировал, знай он что развлекаясь от скуки он тем самым устроил концерт для солдатни.
Но на этот раз Воронов не стал тратить время ни на разговоры ни на еду, потому что едва вышел из карцера в нем словно включились какие-то нетерпеливые часы. Не садясь подхватил с тарелки кусок картофелины, залпом выпил еще одну кружку воды, проверил на месте ли драгоценные бумажки, и отблагодарив солдат за гостеприимство направился к выходу, на ходу затягивая портупею и оправляя ножны.
Те так и остались переглядываться с разинутыми ртами. Сам факт того что выпущенный из карцера арестант оставил им "на чай" словно коридорным в гостинице - уже грозил перевернуть все их мировоззрение, так еще и сумма - по пяти рублей на брата была столь ошеломительно щедра по тем временам, что и вовсе впору было растерять все положенные слова.

Отредактировано Сергей Воронов (31-08-2015 15:28:22)

+2

69

Расстояние от гаупвахты до Комендантского Дома было невелико, но показалось растянувшимся на много верст. А в довершение всего - еще и Скобелева не оказалось на месте. Адьютант предложил подождать, но малейшее промедление сейчас было невыносимым. А на все вопросы чертов штабс-капитан отвечал лишь "Не могу знать", отчего Воронову не раз хотелось встряхнуть его за уши и добыть наконец ответы на свои вопросы. Как себя чувсивует  Корф? Где он? В сознании ли? Забрали ли его домой, или баронесса приехала сюда сама? Послано ли в конце концов извещение родным? Да какое там. "Не могу знать". А Скобелев уехал в Зимний, а значит с равной долей вероятности вернется либо с минуты на минуту - либо и вовсе только к ночи.
В конце концов он отстал от непрошибаемого адьютанта. Куда отправляют раненых? Правильно, в лазарет. А значит, раз генерала нет на месте - то единственное место, где можно получить ответ на эти вопросы - это лазарет и есть. Туда и отправился. Только вот лазарет находился чуть ли не в противоположном конце, идти пришлось через пол-крепости, по морозу и снегу. Каких только проклятий Воронов не вспоминал по дороге, но они не слишком-то помогали. И к тому времени когда добрался наконец до Петровской куртины в нижнем ярусе которой - сбоку от ворот и располагался лазарет - с него несмотря на мороз градом катился пот, смачивая волосы у висков. Шинель его так и осталась в экипаже Волконского, но мундир довольно неплохо защищал от холода, и только сырость, прохватывающая до костей промозглая сырость с реки вгрызалась в кости с каждым шагом все сильнее.
На его счастье - двери тут были не заперты - при одной только мысли что возможно придется топать обратно несолоно хлебавши он готов  был зарычать. Внутри был маленький квадратный холл, куда выходили три двери. Куда они вели он не имел ни малейшего понятия, да и знать не хотел. И когда маленький, скрюченный человечек неопределенного возраста попросил его подождать - ротмистр так и остался стоять, прислонившись спиной к стене.
Здесь еще или уже дома? - словно загадывая самому себе подумал он в который раз, и вдруг поймал себя на том, что даже про себя не допускает ни тени мысли о том, что за эти трое суток Владимир мог умереть. От ран, от кровопотери, от нагноения , да мало ли отчего. Думал лишь о том - где он сейчас. Неизвестно откуда взялась эта уверенность, но она была столь не неоспоримой как обычные простые факты - небо сверху, земля снизу, снег холодный, а человек чудом переживший  расстрел - обязан выжить.
Минуты шли, а к нему так никто и не выходил. Воронов хмурился, то и дело поглядывая на часы, и наконец отлип от стены. Не торопятся меня встречать - ничего, я не гордый, сам войду. Он толкнул ту дверь из которой появился и куда исчез скрюченный человечек, попал в коротенький беленый коридорчик, куда выходило еще две двери, а пройдя еще дальше - оказался в огромном полутемном покое, холодном и гулком словно зал заброшенной церкви. Свет проникал сюда лишь из двух прямоугольных окон в торцевой части, и казалось в самые стены въелся специфический едкий запах, от которого его замутило. Слишком знакомый запах. Запах крови и испражнений, запах гноя и преющих повязок, запах карболки, ляписа и спирта, запах рвоты и застарелого пота.... Запах больницы.
На потолке висели два круглых обода для свечей, но они были девственно чисты - на освещение тут не тратились. В зале было почти холодно - маленькая железная печка в дальнем углу не была в состоянии обогреть и отопить огромный покой, в котором четырьмя рядами стояли железные койки с наброшенными на них тонкими пледами и подушками.Занятых впрочем было немного. Из сорока коек занято было меньше половины. Кто-то спал, кто-то постанывал, в самом дальнем углу - у противоположной от окон, стены - кто-то надсадно кричал, и бился так, что под ним тряслась койка. Воронов не сразу понял что человек попросту привязан к ней - за руки и за ноги. В большом общем покое, в стылом холоде и слабом, но постоянном зловонии лежали вперемешку самые разные люди. Худосочный парнишка с землистым лицом на ближайшей к выходу койке- надсадно кашлял, даже не пытаясь утереть брызги крови вылетающей изо рта вместе с кашлем. Чуть поодаль, через две пустые койки  койки -плотный мужчина лет пятидесяти - с багровым лицом лежал разметавшись на спине и громко храпел раззявленным ртом. Правая щеки и правая сторона верхней губы при каждом выдохе трепетала как парус. От него несло как из выгребной ямы, и как раз в тот момент когда Воронов его разглядывал - с койки из-под тонкого пледа полилась на пол едко пахнущая желтая струйка. Еще дальше кто-то чьего лица не было видно - лежал, скрючившись на боку и стонал, держась за живот. Во втором ряду бессвязно мычал что-то человек неопределенного возраста с широкой несвежей повязкой начинавшейся от глаз и заканчивающейся на шее, а рядом с ним метался в жару худенький смуглолицый тип, все тело которого было густо усыпано бугристыми волдырями серо-багрового цвета, окаймленных ярким алым кольцом. В том же втором ряду на койке согнувшись в три погибели так, что касался лбом острых тощих коленок сидел какой-то старик с колтуном давно уже немытых седых волос на голове. В третьем, в четвертом ряду тоже были люди - кто рядышком, кто - разделенные пустыми койками, но их он уже не разглядывал. Знакомая ситуация... знакомая до тошноты. Хотя все же в госпиталях таких общих покоев уже не содержали - а делили на палаты, по дюжине человек в каждой. При мысли о том кто Корф после своих ранений мог попасть сюда- его передернуло. Но.... где же он?
Воронов помедлил в дверях, снова оглядывая зал, пытаясь понять - здесь ли стоит искать или в какой-то из другой дверей, когда вдруг обратил внимание на двоих человек, сидящих на незанятой, второй от окна  койки в дальнем ряду. На той, крайней, что находилась у стены - кто-то тоже лежал, но из-за этих двоих видно было только изножие койки и чьи-то ноги покрытые тонким казенным пледом. Один из двоих них носил что-то похожее на мундир, но до такой степени выцветший, что невозможно было определить к какому роду войск он принадлежал. А второй - с блестящий лысой макушкой, и что-то азартно втолковывающий своему собеседнику - был в пронзительно-синем сюртуке. Наверное это и есть врач. Или врач и помощник - вот их-то мне и надо.
Ротмистр не чинясь прошел между кроватей, не обратив внимания на то, что чьи-то скрюченные пальцы попытались ухватить его за полу мундира, и подошел к обоим мужчинам, которые услышав тяжелые шаги кованых каблуков по каменному полу - как по команде замолчали и обернулись в его сторону.
- Доброго дня, господа -  молодой человек коротко представился, склонив голову - Ротмистр Воронов. Мне нужен тот, кто отвечает за лазарет и пациентов.
Двое незнакомцев переглянулись и наконец тот ,сухой, морщинистый старик в мундире поднялся на ноги.
- Значит это я. Семен Данилович, врач.
Второй лишь с любопытством глядел на офицера, по-прежнему сидя на на койке. Воронов лишь леко поклонился - дань не столько вежливости - сколько почтенному возрасту и профессии, и без обиняков спросил
- Владимир Корф еще здесь, или?
- Кто? - Данилыч непонимающе смотргнул - Это имя мне незнакомо.

+2

70

На секунду Воронову показалось что у него перестало биться сердце. Незнакомо? Что черт возьми это означает? Его ведь должны были как минимум доставить сюда третьего дня, ведь он был еще жив когда я вернулся из Зимнего... Как так может случиться чтобы врач не знал...
Леденящий холод пополз по венам. Неужели старика тут не было, его принял какой-нибудь фельдшер и Владимир умер? Но.... Нет... Боже мой, этого не должно быть, ведь не для того же... Но не позволяя себе провалиться в пучину сомнений он бросил - резче чем следовало бы
- Человек который выжил после расстрела, в полдень двенадцатого числа!
- А-а-а - старый врач закатил глаза - Номер девятый! Так вот оказывается как его зовут. Да вот он.
Сухая старческая рука с узловатыми суставами указала на койку у стены под окном, лицом к которой они оба и сидели, когда Воронов подошел к ним. Волна облегчения обрушилась на молодого офицера как ведро горячей воды. Даже дышать стало легче. Он поглядел на койку и содрогнулся, когда неожиданное облегчение разбилось словно волна о каменный мол.
Мертвец. Свинцово-серая кожа, сухая как пергамент, обтягивала заострившийся нос и скулы так, словно готовно готова была вот-вот разорваться. Закрытые глаза ввалились, посеревшие губы были сухи как пепел. На истончившейся руке лежавшей поверх пледа можно было даже не прикасаясь пересчитать каждое сухожилие, каждую косточку под ставшей почти прозрачной сероватой кожей. Его тело словно бы истаяло. Даже волосы стали сухими и ломкими, напоминая неживую пакляную шевелюру мертвой куклы. Ни вздоха, ни хрипа, ни движения - Сергей до боли сжал руки, стараясь убедить себя, что это лишь видимость, но...
- Он умер? - как со стороны услышал он свой собственный голос - холодный и неживой.
- Нет - вздохнул старый врач с сожалением - Пока нет....
Слава Богу! - первый оглушающий миг сменился гневом.
- Пока?!!!!
Что-то в его голосе заставило второго, молодого человека с совершенно лысой макушкой, но густыми черными бакенбардами - заинтересованно поднять на него взгляд.
- Пока. - хмуро ответил старик - Шансов нет, одному Богу ведомо на каких-таких ресурсах он еще держится.
- А кормили бы его, знали бы на каких! - не чинясь встрял в разговор молчавший до сих пор мужчина - Семен Данилыч, я вам это уже говорил!
- Чем! КАК!? - старик взмахнул руками с видом "как мне все это осточертело" - Прикажете мне самому ему готовить? В мензурке на спиртовочке надо полагать? Николай Иваныч, да нашей похлебкой здоровых морить, да и проглотить он ее не сможет. Я его и так уже третьи сутки на своем горбу тащу, спиртом подкармливаю, но ведь не вечно же мне его так держать!
- Откуда мне знать - не менее раздраженно мотнул головой лысый, повидимому возвращаясь к прерванному спору, и забыв о присутствии постороннего - Да только если не сумеете покормить - через пару дней я все же получу свой труп, но от истощения он будет уже никуда не годен!
"Кишкодер" - мгновенно сообразил Воронов, и кровь ударила ему в голову, заставив сжать кулаки
- Так вы его караулите? Ждете когда умрет чтобы распотрошить? - тихо произнес он, но с такой яростью в голосе, что оба врача вздрогнули и покосились на него
- Да господь с вами, господин ротмистр - наконец выдохнул Данилыч - Это профессор из Медико-хирургической академии, Пирогов, Николай Иваныч. Он и вправду должен был номера девятого ревизировать, но оказалось что сердце еще бьется и мы не решились. Николай Иваныч вместо аутопсии несколько операций на нем провел - и если пока еще жив, то это - его заслуга.
Бешенство схлынуло так же быстро как и поднялось, и Сергей медленно выдохнул, отирая лоб. Только теперь он взглянул на этого человека повнимательнее и покачал головой.
- Простите, ради Бога. Я не мог знать... Корф мой друг...
- Это чувствуется - с нервным смешком отозвался Пирогов, поднимаясь и протягивая ротмистру руку - Значит говорите, Корф? Примите мои поздравления - у него не то чтобы душа гвоздями к телу приколочена, но похоже и обручами припаяна. Бог весть сколько дней в каземате на хлебе и воде, шесть дыр в теле, кровопотеря, трое суток на паре ложек спирта в день - а еще дышать пытается. Видал я, как в состоянии шока организм каменеет, в инстинктивном самообереге, но вот более наглядного примера не сыскать. Вы только представьте... Бог мой, что вы делаете!!!
Изумленный вопрос оборвал тираду Пирогова, когда Воронов сжимавший его руку медленно опустился на колено и прижал его кисть к своему лбу. И точно так же молча поднялся, выпустил руку врача, и ничего не поясняя кивнул на Владимира
- Он должен выжить.
Молодой хирург лишь сглотнул. Он никогда не бывал на Кавказе, но понял этот жест чисто интуитивно, и был тронут и поражен настолько, что не мог найти слов и вообще забыл о чем собирался говорить. Данилыч переводил взгляд с одного на другого с таким ошеломленным выражением лица, словно
- Он может выжить, если за ним будет должный уход - наконец произнес Пирогов. - Но здесь все-таки тюрьма... Мы как раз обсуждали не перевезти ли его в клинику при Академии, но и там, боюсь условия не многим лучше. Организовать постоянное наблюдение, соответствующее питание... Но ведь заключенный же... да если бы не заключенный - кто может взять на себя ответственность по перевозке....Уж всяко не я
- А где его жена? - Воронов посмотрел на тюремного врача - Ее не пустили? Он ведь уже оправдан!
Старик только плечами пожал
- Понятия не имею ни о какой жене. И с какой это радости не заключенный? Мне никто ничего не говорил.
Воронов чертыхнулся, доставая из-за борта мундира приказ о помиловании. Продемонстрировал его обоим, и спрятал обратно.
- Понятно - особого воздействия на Данилыча приказ не произвел - Да и какая мне разница - заключенный или вольный - бОльшего чем для него уже сделано - я сделать не могу.

+2

71

Воронов медленно хрустнул пальцами, в задумчивости глядя на друга. И не оборачиваясь спросил
- Он приходил в себя?
- Утром открывал глаза. Даже пытался что-то сказать, но меня рядом не было, а фельдшер ничего не разобрал.
Чертова казенщина! А тут и действительно проще умереть чем выжить... Почему Даша не здесь? Не пустили что ли? Ну да, пока приказ не обойдет Второе отделение они и не почешутся... чертовы куклы.. Так... Надо что-то делать. Отдельную комнатенку ему тут выделить не смогут, это ясно. Сиделку пригласить? Так ее и пустили. Приплатить этому фельдшеру чтобы присматривал получше? - Воронов обвел взглядом огромный покой и других недужных и лишь сжал губы - Нет. Тут и без того хватает дел одному человеку. А сколько не плати - разделиться натрое он не сможет. Еда... Они говорили что..
- Чем его кормить? - спросил он вслух
- Тем, что можно по ложечке в рот заливать, да так, чтобы изо рта всасываться могло - глотать он сможет через раз, так что как бы не поперхнулся. Бульоном.. молоком... - буркнул Данилыч а Пирогов перебил
- Семен Данилыч, на бульоне обычном он у вас и недели не протянет! Организму силы нужны, стройматериал так сказать. Из чего ему восстанавливаться? Из водички святой? Да не приведи Господь инфекцию - он же за пару часов сгорит, ослаблен ведь дальше некуда! Бульон нужен - крепчайший, так чтобы ложка стояла! Концентрированный - знаете навроде того из которого холодец делают? Только в отличие от холодца - насыщенный не жиром а животным белком и клейковиной! Из крупных, до крайности вываренных костей копытных....
Воронов вскинул голову, не веря своим ушам
- Хаш?!
- Да... - растерянно кивнул тот - А вы про него знаете?
- Я пять лет воевал на Кавказе.
Пирогов просиял. Поездка на Кавказ с целью обогатить свой опыт, и применить на практике множество введенных им новых методов и инструментов - была его мечтой уже несколько лет. Он жадно собирал мельчайшие крупицы доходившей оттуда информации, вел переписку с малой кафедрой в Пятигорском госпитале, перенял оттуда множество интересных мелочей, которую работавшие на Кавказе коллеги в свою очередь теми или иными путями узнали у горцев, и едва не подпрыгнул, хватая Воронова за руку
- Да что вы говорите! Боже ж ты мой, какая находка! А скажите - горцы и вправду до сих пор используют стрелы? А обгорелых видели? Это правда что при сильном ожоге мясо не отваливается от костей в противовес тому что пишет Заделер? А правда что тамошняя вода используется вместо лекарств? А вы были ранены? А как?....
У Сергея голова пошла кругом от его скороговорки. И хотя возможно такое безразличие к основному предмету разговора казалось должно было покоробить собеседника - фанатичная увлеченность молодого хирурга была настолько явной и заразительной, что волей-неволей вызывала понимание.
- Николай Иванович, Христом-богом клянусь - все что угодно вам о Кавказе расскажу, когда и как пожелаете - мне за жизнь Корфа с вами по гроб жизни не расплатиться, но давайте пока по существу, прошу вас!
- Н-ну, конечно, конечно - пробормотал Пирогов, чья жажда информации явно была не удовлетворена таким ответом, но тем не менее не признать резонность этой просьбы он не мог.
- Тогда скажите... - Воронов оборвал не начатую толком фразу, да и оба врача заметившие то, что заметил он - как по команде подались вперед, вглядываясь в серое, осунувшееся лицо Корфа. Потому что теперь оно не хранило мертвую неподвижность трупа. Сухая истончившаяся кожа на лбу собралась продольной морщинкой, серые губы едва заметно шевельнулись и ресницы дрогнули. Раз.... другой... третий.... так медленно, что в промежутках впору было подумать "показалось".
Сергей перестал дышать, до боли стиснув руки, когда увидел что Владимир явно пытается открыть глаза.
Ну же..... давай.... давай, Корф! Ты сможешь!

+2

72

Колодец. Глубокий. Черный. С далеким светом далеко-далеко вверху. Так далеко, что он казался недостижимой звездой.
Как быстро и легко было взлетать по нему, даже не смотря на грохот в ушах, словно бы вновь оказавшись в самом сердце разбуженной лавины. И как тяжело падать. Опускаться все ниже. До самого дна - если у бесконечности конечно имеется какое-то дно. Там, за этой звездой был свет. Он это видел и запомнил, но осознать сейчас не мог.
Вообще ничего не мог.
А может его вовсе не было? Хотя нет... он помнил. Помнил толчок - словно в самую душу. Грохот, словно сдирающий с него что-то в стремительном полете. Далекий свет стремительно летящий навстречу и разворачивавшийся перед глазами. Тесные, черные стены, расступившиеся в единый миг...
И сомкнувшиеся потом.
Потом он это вспомнит и осознает. И вспомнит что видел. Но сейчас не было никаких связных ощущений или мыслей. Была лишь медленная тяжесть, потому что давила, давила на него эта невообразимая глубина колодца, на дне которого он лежал. Или продолжал падать? И исчезал, таял далекий свет. Не принося этим ни огорчения, ни радости. Лишь глубокую усталость и тяжесть.
Разрозненные слова услышанные сквозь беспамятство. Глухая, рвущая боль, воспринимавшаяся словно сквозь толщу воды.
Удушье....
смутный свет и мельтешащие размытые силуэты временами разбавлявшие мрак.
Ни единой мысли. Ни чувств. Ни-че-го кроме бесконечной пустоты - тяжелой как само мироздание. Мелькали лица -смутные и расплывчатые - и мучительными были попытки их узнать.
И вновь темнота. Небытие.... То, чего не существует - теперь он это знал.
Жизнь? Почему? Хотя.... они ведь говорили...
Кто "они" и что именно говорили - он помнил. Но сейчас не мог вспомнить.
Чернильный мрак колодца... голоса. Седая голова в размытом облаке. Призрачный зимний свет....
Запахи... Стоны и шорох.
И снова небытие.
Сколько продолжалось так? один? пять? дюжину?
очередное просветление.... Расползающиеся как утренний туман мысли...
Все-таки жив. Где? Лазарет.... Даша... где?
И черные крылья темноты, утягивающие на дно...
Еще плывущий свет... и еще....
Что-то знакомое там, наверху... или нет - все же внизу? Голоса...
Из-под черной завесы белесый мутный свет. Пятна в нем. Колышутся, приближаются. Разговаривают гулкими, растянутыми голосами, которых не понять? Черти ли это.. призраки?
Не смерть... не жизнь... Не люди... не духи...
Вне всего, что существовало и будет существовать. Не существует уже ни тела, ни тяжести.
Почему не заканчивается, сколько?
Наверное это и есть чистилище?
А пятна проясняются. Плывет и искажается лицо Воронова, ставшее столь огромным, что заслонило даже мрак.
Бред? значит жив? Или... или Серж тоже умер?
Нет... они ведь сказали... сказали....

Надо было сказать. Дотянуться, оттуда, из того колодца, из глубины, из черноты. Белесый потолок там, за головой Воронова.  Дышать.. нечем...
- Серж..... - истаявшие, посеревшие губы едва шевельнулись. Здесь ли он еще? Заливало все черной жижей и дымом. Поплыло, дробясь и заволакиваясь...
- Вернись! - откуда пришел этот шепот? Ведь его не было там! он был... где-то. Он помнил... - пожалуйста...вернись...пожалуйста..
Иду........ я иду....... ты видишь....
Тяжел колодец. Нет тела чтобы выбраться. Нет даже боли. Нет ничего. Только мелькнувшее и расплывшееся сразу лицо друга...
- Серж.... - ни звука вслух, лишь движением воздуха беззвучный зов...

+2

73

Воронов не дышал, наблюдая эту страшную в своей молчаливости борьбу. За первый взгляд....  Посеревшие губы шевельнулись - но он ничего не расслышал, и нагнулся едва ли не к самому лицу Корфа, почти касаясь ухом его носа... Неужели не показалось? Говори... говори, ну же....
О том - как может говорить тот, кто почти не дышит - не думалось.
Но и вправду - без голоса, почти без дыхания - сам не зная как- он разобрал и второе "Серж".
Прошило как морозом по хребту и он осторожно коснулся руки друга.
- Я здесь - едва слышно отозвался он на беззвучным шепот - Я слышу тебя.... говори, брат...
Данилыч схватился за голову и повертел пальцем у виска.
- Вы с ума сошли?! Говорить? Ему? Сейчас?
А вот  Пирогов аж вытянул шею с жадным любопытством впитывая всю сцену.

Отредактировано Сергей Воронов (03-09-2015 01:34:52)

+1

74

Веки медленно открывались, но глаза - не видели ничего кроме цветных пятен, и даже лицо Воронова расплылось перед глазами.
"Я здесь.. говори"...
Глаза гасли, колодец снова брал свое.
Хриплый шепот сквозь плач "-пожалуйста...вернись...пожалуйста.."
Иду....
Он уже не видел ничего, и колодец сомкнулся заслоняя свет, но губы все же шевельнулись, и, Сергей, наклонившийся к самому его изголовью -только лишь по движению губ и едва заметному колебанию воздуха и услышал беззвучное, сказанное уже казалось по ту сторону беспамятства:
- Я.... не хочу... здесь... умирать.....

Отредактировано Владимир Корф (03-09-2015 01:33:36)

+1

75

Глаза Владимира оставались полуоткрытыми, но взгляд погас, из него ушла та еле заметная искра сознания, которая едва-едва, но все же теплилась в них секунду назад. Но слова, которые он скорее почувствовал чем услышал - звучали в сознании громче любого крика.
"Я не хочу здесь умирать"
Воронов резко выпрямился и обернулся к обоим врачам
- Я его забираю. Немедленно.
Те только переглянулись и старик Данилыч изумленно спросил
- Вы рехнулись, молодой человек? Куда? Как?
- Домой. - как? это был хороший вопрос. В экипаже его не повезешь - от любого, даже слабого, толчка даже та, еле уловимая искра жизни что еще тлела в истаявшем теле Корфа - погаснет как свеча на ветру, Воронов достаточно знал о том, как драгоценны первые, робко прикрывающие раны кровяные сгустки, и как опасно их тревожить. Лучшим выходом были бы носилки, но кто согласится, даже сменяясь, даже за самую щедрую плату - тащить носилки с умирающим по морозу и снегу? Чертов снег.... хотя... ответ пришел сам собой и взгляд торжествующе сверкнул - На санях.
- Где он живет? - Пирогов однако не торопился выказывать свое негодование, и казалось что-то серьезно прикидывал про себя
Городской особняк Корфов Воронов не знал - знал лишь адрес написанный в письм Даши. катерининский канал - это совсем недалеко от крепости. Да только есть ли там сейчас кто-нибудь? Волконский говорил что они едут в поместье. Возможно они закрыли городской дом, уезжая, как это сделал его собственный отец? Везти раненого туда, по брусчатке набережной Мойки, которую даже сидя в санях ощущаешь как барабанную дробь по собственному заду, лишь для того чтобы возможно "поцеловать замок" по выражению покойного Аминова? Глупо. А дорога до Двугорского и вовсе казалась безумием, и все же....
- В поместье, в двух часах быстрой езды от столицы. На санях, шагом - доберемся часа за четыре. - произнес он вслух, мысленно проходя сейчас предполагаемый путь.
- Да вы с ума сошли! - старик возмутился пуще прежнего - Он же не вынесет дорогу! Да достаточно одной рытвины и....
- Погодите, Семен Данилыч... - остановил его Пирогов, и серьезно, как-то изучающе посмотрел в глаза Воронову - Вы отдаете себе отчет чтО вы собираетесь проделать?
Как будто и так непонятно что.
- Вы его слышали, Николай Иванович? - Воронов кивнул на неподвижное тело - Он не хочет здесь умирать. А не вы ли оба говорили мне, что здесь при этих условиях ему не выжить в любом случае? В чем же риск?
- Как в чем?! - Данилыч посмотрел на него с откровенным ужасом - По крайней мере здесь он пробудет живым столько, сколько это возможно. А если вы его увезете и он скончается по дороге - то получится что умер он по вашей вине. Вы сможете с этим жить?
Сергей лишь плечами пожал, совершенно не впечатленный драматическим вопросом лекаря
- Доведись мне быть на его месте - я бы предпочел рискнуть, раз терять все равно нечего. И на худой конец - умереть под открытым небом, на свежем воздухе, и быстро - это все же лучше чем таять как масло на сковородке в этом... - он не договорил и красноречиво обвел взглядом покой лазарета. Слово "крысятнике" напрашивалось само собой, но вслух произнесено не было. - Не сомневаюсь что Корф предпочел бы то же самое.
Данилыч только всплеснул руками
- Николай Иваныч! Вразумите хоть вы....  - но Пирогов молчал, о чем-то сосредоточенно размышляя, и покусывая коротко остриженный, и почерневший от ляписа ноготь большого пальца. Наконец он поднял голову.
- Сани конечно по накатанному насту проедут гладко, сомневаться не приходится. Но... поместье... деревня... проселочные дороги, рытвины...
Воронов невольно улыбнулся, вспомнив как подзуживал Владимира в первые дни по приезде
- Дорога к его поместью от Петербургского тракта вымощена сырцом, и на совесть. Эти немцы - практичный народ.
Род Корфов принял российское подданство около двухсот лет назад, но Сергей тем не менее часто подначивал друга. Да и помимо шуток, в их поместье действительно было множество отличий от остальных усадеб - продиктованных происхождением рода, доселе не прерывавшегося по прямой линии.
- Н-ну... - в задумчивости протянул Пирогов - Возможно в таком случае шанс и есть... Но имейте в виду - это исключительно под вашу - он ткнул ротмистра в грудь тонким, сильным пальцем - ответственность.
Тот лишь кивнул, и перевел взгляд на Данилыча
- Он более не заключенный, поэтому спрашивать дозволения ни у кого кроме вас мне не требуется.
- Как будто вы у меня спрашивали этого дозволения - буркнул старик.
Воронов лишь улыбнулся
- Простите. Но, да.... действительно не спрашивал. Позаботьтесь пожалуйста подготовить носилки, и найти двоих парней, которые его бы пренесли, пока я схожу нанять сани.
- Отчего ж двоих? - не удержавшись съязвил Данилыч, крайне уязвленный тем, что его мнение обошли, даже не потрудившись прислушаться - Господину офицеру не пристало самому в переноске помочь?

+2

76

Темные глаза блеснули, но ожидаемой стариком возмущенной вспышки не последовало. Вместо ответа Воронов лишь прошелся вдоль стены - пять шагов туда, и пять обратно. После трех суток в стылом карцере левая нога чертовски болела, но хуже того- повиновалась с трудом, и едва сгибалась в обоих суставах, что было явно видно наметанному взгляду обоих врачей. Если стоять было просто больно, то шел он тяжело хромая и временами подволакивая ногу. И речи быть не могло чтобы взяться за носилки - рискуя в любой момент сделать неверный шаг, оступиться, или даже упасть, тем самым угробив того, кого несет.
Данилыч смущенно отвел глаза, а Пирогов наоборот так и загорелся, впиваясь в ротмистра глазами. Этот энтузиаст хватался за любой случай, попадавшийся ему на глаза с таким азартом, словно мальчишка завидевший новую игрушку. И пыл этот ему было суждено сохранить до конца жизни, когда после десятков и сотен тысяч больных, операций, интересных и не слишком - он с равным рвением хватался за каждую подвернувшуюся патологию; и даже лежа на смертном одре, в своем поместье Вишня - через сорок один год после текущих событий - он скажет о деревенском мальчишке с полуоткушенным в драке ухом - "До чего же любопытственно!", и будет торжествующе насмехаться над четырьмя знаменитейшими врачами своего времени, за неточно сформулированный ему самому смертельный диагноз.   
- Это с Кавказа, да? - нимало не смущаясь он ткнул пальцем в сторону Воронова - А давно? А постоянно так, или как? А что там  было? А еще есть? А огнестрельная или рубленая? А где конкретно? А долго заживала? А чем лечили? А...
Воронов несколько секунд смотрел на него в совершенном изумлении, и не удержавшись расхохотался. Беззастенчивый азарт ученого граничил с бестактностью, но тому и дела не было до условностей. Он был новатором множества методик, почти фантастических для его времени, а в воображении своем прикидывал еще больше их - но ему катастрофически не хватало практики именно в той области, которая интересовала его более всего - в области не болезней а травм, боевых ранений, огнестрельных, колотых, осколочных, резаных и рваных - любых, как свежих так и застарелых - чтобы можно было изучить как раннюю так и позднюю реакцию организма. И Пирогова совершенно не заботило то, что могут подумать о его любопытстве - если была возможность получить хоть кроху новой информации.
Данилыч лишь вздохнул и снова уселся на соседнюю рядом с Корфом койку, и с совершенно обреченным видом принялся прощупывать сонную артерию. Он уважал и искренне любил Пирогова, но шумное любопытство и бешеная трудоспособность молодого коллеги заставляла его чувствовать себя не просто стариком, а какой-то древней мумией.
Сергей же, все еще смеясь покачал головой
- Право, Николай Иваныч, я представлял бы для вас весьма интересное поле деятельности, но это было давно
- Давно, или недавно - какая разница! - молодой хирург фыркнул и кивнул через плечо на койку - Вон у приятеля вашего - знаете какой подарочек интересный нашел?! У него пуля в париетальном листке перикарда сидит, и не первый месяц судя по всему! Я как это увидел то и удивляться перестал, что еще дышать пытался - везучий он видать, как черт в рубашке! Но какова находка! На живом человеке такое найти это же уникальнейший случай!!!
Воронов вспомнил про то, что рассказывал Корф про дуэль с цесаревичем. Когда из-за обожженных краев раны, свидетельствовавших о выстреле в упор Штерн решил что имела место попытка самоубийства. Вот откуда родом находка Пирогова. А Корф и не говорил о том что Штерн не сумел извлечь пулю.... Выходит она осталась на месте? Слово "париетальный листок" ему ничего не говорило, но что такое перикард он знал.
- Вы извлекли ее?
- Нет - с явным сожалением вздохнул Пирогов - Не сумел. Ее уже порядком затянуло фиброзной тканью... Концом зонда только нащупал, а ухватить не сумел... этак пол-перикарда к ней припаянного отодрать мог.
Сергей нахмурился. Что может натворить маленький свинцовый шарик, засев в человеческом теле он знал по собственному опыту. Пуля застрявшая в его собственной кости терзала ногу болью и воспалением при любом сильном охлаждении и в сырости, и грозила ему когда-нибудь потерей ноги, а значит и жизни, поскольку давно уже решил что не будет ковылять по свету на костылях. Но ведь жили многие без хлопот - если тот же свинцовый шарик застревал где-нибудь в мышечном массиве и спал себе там сном праведника, не напоминая о себе. Но у самого сердца?
- Это ему чем-нибудь грозит? - он бросил взгляд на серое лицо Владимира - В будущем?
- Грозит, грозит, и немалым - пожал плечами молодой ученый - Но ему бы вначале из теперешнего дерьма выбраться, а уж потом о будущем беспокоиться.

+1

77

- Резонно - Воронов вздохнул и протянул ему руку - Николай Иванович - коль скоро вы так успешно вытащили его из могилы - возможно ли попросить, чтобы вы наблюдали его до выздоровления? Путь неблизкий, но гарантирую, что за вами будут посылать самых быстрых лошадей какие только существуют от Петербурга до Урала, и в поместье Корфа вы найдете самый теплый прием.
- До выздоровления, как вы однако уверены в своей победе - Пирогов смеясь пожал протянутую руку - Если вы довезете его живым, то считайте поучаствовали в вытаскивании из могилы не менее моего. Но, да, согласен. Мне и самому любопытно было бы наблюдать за итогом некоторых новых методов, которые я на нем применил. - он задумался - Сейчас поехать с вами не могу, мне в четыре часа надлежит быть в клинике... но скажем если все пройдет благополучно - пришлите за мной... скажем... послезавтра. Утром. В здание Академии, на Компанейскую, нумер шесть, спросите Пирогова, меня там каждая кошка знает.
- Будет сделано. - Воронов чуть склонил голову - Словами благодарности не выразить, но...
- А мне словами благодарности и не надо - молодой хирург картинно подбоченился, но не удержавшись - рассмеялся и махнул рукой - Расплачиваться будете Кавказом, ротмистр. Я намереваюсь вскоре туда отправиться, а пока мне любая тень боевых ранений и особенно ощущений со слов очевидца куда заманчивее благодарностей или денег.
- Ну в таком случае расплачусь я щедро - усмехнулся Сергей и бросил взгляд на Данилыча, наблюдавшего их разговор с видом убитым и усталым. Так протестовавший поначалу, он уже мечтал о том, чтобы убрали из его лазарета наконец этого номера девятого, после появления которого тихая и неторопливая жизнь перевернулась с ног на голову, превратившись в какой-то хаос, где от него самого ничего не зависело. - Не прощаюсь, господа.
Он коротко поклонился и направился к выходу, между коек, а Пирогов повернулся к тюремному врачу
- Ну вот и все - почти весело произнес он - Номер девятый едет домой!
- Да хоть домой, хоть в могилу, пусть забирает - устало произнес тот - Мне уже все едино, прости Господи. Устал с ним возиться, почитай живая смерть в лазарете обитает, да скалится, ни туда ни сюда. Толку ноль а головной боли много.
- Не переживайте, Семен Дани-лыыыч, миленький! - Пирогов с размаху сел на койку рядом с ним и к величайшему изумлению старика приобнял его за плечи - Через полчасика избавитесь. А я еще и на отдаленный результат полюбуюсь, вот же не мечтал о таком подарке! Ведь шов-то сухожильный так и не проверить пока... А... -он вдруг нахмурился, явно подумав о чем-то другом и поразмыслив недолго, щелкнул пальцами. - Вот что... Семен Данилыч. Накапайте-ка ему опиумной настоечки под язык *. Всосется на спирту как миленькая.
- Зачем? - старик уже устал постоянно задавать вопросы и этот прозвучал почти жалобно - Итак ведь без сознания, не чувствует ничего - зачем загружать его еще глубже?
- Это сознание его ничего не чувствует - поскольку его нет - пояснил молодой ученый - А тело-то все чувствует будь здоров! Мороз-то конечно его по дороге в стазис загрузит, не без того, но зачем рисковать? А ну как очнется он не ровен час? Да хоть на полминуты? Или шевельнется бессознательно? Накапайте, Семен Данилыч, накапайте. Вреда это не принесет, пусть спит себе сном праведника, сомневаюсь что этот ротмистр-как-там-бишь его по батюшке намерен вести в пути светские беседы.
Старый врач лишь головой кивнул. Вздохнул, да и поднялся с койки. Носилки.. люди.. настойка... еще и одеял бы в дорогу дать, да откуда взять-то.. не казенные же отдавать, которые по счету ведутся? А впрочем ну их. Раз решил этот дурной человека при смерти везти за тридевять земель - вот пусть сам и выкручивается.

*

Одно из нововведений Пирогова - транспортировка тяжелобольных или раненых в состоянии сна, во избежание непроизвольных (или произвольных) движений больного во время транспортировки, а также с целью сформулированной выше. В описываемое нами время этим средством была спиртовая настойка опиума, а с изобретением и введением во врачебный обиход инъекционной иглы, в 1853 году - стал применять  смесь морфина с атропином для впрыскиванием перед транспортировкой, а также весьма настойчиво рекомендовать эту методику своим коллегам.
Методика используется по сей день, с более современными препаратами, но с теми же целями.

+1

78

Выйдя наружу, и с наслаждением вдохнув морозный воздух, Воронов только сейчас почувствовал - насколько на самом деле был тяжел воздух в стылом покое лазарета. Однако. Перед ним теперь встала нелегкая задача. Где добыть сани - достаточно ходкие, в меру тяжелые - чтобы избежать даже малых толчков,и самое главное - достаточно длинные - чтобы на них можно было положить носилки. Обыкновенно сани были коротки - помимо козел в них предусматривалось лишь одно сиденье с высокой спинкой, и расстояние между ним и козлами было не более чем требуется для того, чтобы с комфортом разместить ноги. Лечь в таких, вытянувшись во весь рост было никак невозможно, и уж тем более - не устроить носилки с достаточной опорой по всей длине.
Мысль эта не оставляла его всю дорогу до Комендантского дома. Хоть формально он мог забрать Корфа и не ставя в известность Скобелева, поскольку тот уже не заключенный, и не нуждается в разрешении - уехать не попрощавшись со старым генералом, которого он искренне уважал, было бы форменным свинством. Если его по-прежнему нет на месте - можно на худой конец оставить ему записку. А заодно и спросить у этого "Не могу знать" - как мысленно окрестил он скобелевского адьютанта - где тут ближайшая вольная станция, где можно было нанять сани. Эти станции то возникали скопом, как грибы после дождя, то так же быстро и незаметно и исчезали. Вольная почта - право любому человеку держать свою маленькую почтовую станцию на частном откупе, не облагаясь налогом но обязуясь при этом держать потребное количество лошадей - была очень хорошим нововведением, поскольку будучи понатыканными где только можно они изрядно ускоряли путь и почтовым фургонам, и путешественникам. Но в этом нововведении был один минус - в отличие от казенной почты - частники-вольники не получали вообще никакого содержания от казны, и содержали свои станции своими силами. А поскольку расходы на лошадей и проезжающих как правило превышали доходы, то долго такие вольные станции не проживали. Но тем не менее всегда находились энтузиасты, готовые вложить деньги в это дело, надеясь что у них-то оно пойдет лучше чем у предшественников. Упомнить всех вольников в столице и на трактах было невозможно, и тут уже приходилось полагаться на случай.
Скобелев оказался на месте, и принял Воронова незамедлительно.
- Ааа, это ты. Проходи-проходи, бунтарь. - При виде молодого офицера старый генерал так и расплылся в довольной улыбке, вспомнив как тот развлекался в карцере, а заодно и непотребную басню, подслушанную в слуховую трубку совершенно вопреки его генеральскому статусу и достоинству, зато вызывавшую смех при каждом воспоминании. - Садись, сказывай с чем пришел.
- Попрощаться пришел, Иван Никитич - Воронов на этот раз сел, неловко вытянув ногу и не откидываясь на спинку - И поблагодарить за понимание. Не отпусти вы меня в Зимний третьего дня... даже не знаю что бы сейчас было.
- Вот и я не знаю - Генерал усмехнулся в седые усы. - Приятель твой как?
- Я везу его домой - коротко ответил ротмистр, не вдаваясь в детали, но Скобелев и не спрашивал. Ему и без того было достаточно ежедневных докладов, чтобы знать как обстоят дела. Корф не жилец, это ясно, но и вправду незачем его держать в лазарете, травить душу остальным там находящимся зрелищем медленной агонии. Пусть или по дороге, хоть дома уже отойдет с миром. тело жене доставят, похоронят по-человечески. Затем он и не посылал известия родне расстрелянного - что незачем было обнадеживать их попусту.
- Ну в добрый час. Может помощь какая нужна?
- Помощь... - Воронов задумался - стоит ли обременять генерала своими заботами, а потом махнул рукой. За спрос как говорится... - Подскажите, где бы сани достать - чтобы носилки поставиь можно было?
- Сани? - Скобелев мигом понял почему это - проблема, и пожал плечами - Дроги найми, на полозьях которые. Тут у нас за мостом сразу, на Большой Ружейной как раз похоронная контора есть. Часто померших у нас забирают
- Дроги?! - Воронов широко распахнул глаза. Да, похоронные дроги собственно и делались для того чтобы перевозить лежащих, но при одной мысли о том чтобы везти друга домой на транспорте такого рода его разобрал смех. А до чего забавно - чтобы дроги которые обычно увозили покойников к месту последнего упокоения - на этот раз привезли бы обратно живого человека  практически с того света? Все еще смеясь он покачал головой - Право, генерал, великолепная мысль, а мне и в голову не пришло! Какой однако нонсенс - нечасто такое случается, чтобы кто-то прокатился на этой зловещей колымаге в обратную сторону!
Скобелев оценил иронию, и усмехнулся. Однако веселья не разделил.
- Не шибко-то веселись, ротмистр. Довезешь ты разве что труп, так что дроги будут к месту.
Воронов с веселым ехидством сощулирся, вскинув бровь
- Хотите пари, генерал?
- А что поставишь-то? - комендант Петропавловской откинулся на спинку кресла, смерив молодого офицера почти таким же ехидным взглядом
- Да хоть вот это - Воронов наполовину вытянул саблю из ножен и со щелчком вбросил обратно. - А взамен потребую вашу книгу. С автографом!
- Проныра - буркнул Скобелев - И что это такое, все всё знают. Какой тогда смысл в псевдониме?
- Чтобы вас не распознали, генерал, вам пришлось бы писать о чем-то другом - усмехнулся Воронов и встал. - Мне пора. Пока доберусь до этой конторы, да все устрою...
- Ступай. - Скобелев тоже поднялся и протянул свою трехпалую руку. Обычно он избегал рукопожатий, но на этот раз протянул ее спокойно, и как и ожидал - молодой офицер пожал ее без малейшего намека на смущение.
Мало вдохновляла перспектива тащиться с больной ногой через всю крепость, через мост, к Ружейной, да и найдется ли там нужное - неизвестно, но делать было нечего. Да еще и известить надо бы баронессу, чтобы врача вызвали заранее, да комнату приготовили.... Воронов покусывая губы и тяжело переставляя ногу вышел из Комендантского Дома и буквально остолбенел на крыльце

+2

79

- Юрка?! Ты что здесь делаешь?!
Молоденький корнет, что-то выспрашивавший у явно раздраженного постового у входа вздрогнул, обернулся и возопил
- Сергей Петрович! Я вас обыскался!
- Бог, мой, да что ты тут делаешь? - Воронов оглядел его с головы до пят - Что-то случилось? Рота...
- Нет-нет, там все пока спокойно, а роту взял полковник под свою руку до вашего возвращения - затараторил Шишкин - Все тихо, даже мне вот отпуск дали....
- С какой это радости? - ротмистр подозрительно нахмурился, и парнишка под его взглядом опустил глаза, покраснев до корней волос
- Я.... я беспокоился. Вот и попросился създить... узнать.
- Беспокоился... -непонимающе повторил Воронов - О чем, черт возьми, да говори ты связно!
- За вас беспокоился - как-то чересчур звонко ляпнул корнет, тоже начиная хмуриться, как мальчишка уличенный в каком-то сентиментальном поступке - Вы себя видели когда уезжали? Письмо вот Петру Михалычу недописанным оставили, умчались как ошпаренный, полковник говорил что...
- Стоп. - о сцене у Власова точно не хотелось выслушивать из чужих уст. Еще бы, если мальчишка расспросами своими про нее проведал - а полковник был не молчун- то немудрено отчего забеспокоился. Воронов невольно улыбнулся. Вот уж не предполагал в юноше такой преданности, хотя служит  без году неделя. - Понял. И как ты меня нашел?
- Язык до Киева доведет, говорят. - Шишкин смущенно поглядел на постового - В особняк ваш наведался, а там заперто все, никого нет. А вид у вас был такой, что.....
- Что ты предположил что я нарвусь на неприятности и проще всего отыскать меня будет тут? - Сергей расхохотался - В логике тебе не откажешь.
- Ну..... да. То есть не совсем... но...
- Ладно, будет с этим. Послушай, господин Шишкин, ты с дороги сейчас?
- Нет... вчера приехал, заночевал в "Колоколе" а потом пустился расспрашивать...
- То есть ты сейчас верхом? И полагаю в состоянии еще пару часов проехать? - уточнил Воронов
- Да... только лошадь у проходной оставил, не впустили. А куда ехать надо? - юный корнет непонимающе поглядел на него.
- Пошли! По дороге расскажу! - ротмистр ухватил парня за рукав и тяжело хромая направился через плясовую к главной дорожке, чтобы по ней выйти к воротам. И на ходу заговорил - Значит так. Сейчас ты отвезешь меня на Большую Ружейную. Там я слезу, а ты - дуй во весь дух в Двугорское, в поместье Корфа. Ты там уже был, дорогу помнишь?
- Помню. Это там, куда я вам письмо привозил? -
- Именно. Поедешь туда, вызовешь хозяйку, ее зовут Дарья Михайловна, баронесса - не забудь. И передашь ей, что я сегодня привезу ее мужа из крепости. Пусть подготовит все необходимое, вызовет Штерна, комнату наверное, что там еще надо - не знаю уже. Дорога мне подольше займет чем тебе, так что времени у нее хватит. Понял?
- Понял.
Смысла этого приказания юноша разумеется не понял, но это его и не касалось. Делов-то проехать, да передать пару слов. Зато убедился что ротмистр ни в какую историю не влип, вот как хорошо что поехал, все лучше сидеть, да гадать на чаинках.
У проходной как и следовало ожидать нашлась лошадь Шишкина. Воронов поднялся в седло, хотя делать это вопреки всем канонам пришлось справа, поднял корнета позади себя, и этаким манером, вызывая хохот у караульных - проехали они через мост - вдвоем на одной лошади. Дорога которая пешком показалась бы ему бесконечной - на лошади оказалась совсем коротенькой, и очень скоро Воронов остановился у дверей погребальной конторы, вещавшей на всю Большую Ружейную огроменной вывеской о то что здесь предоставляются "всъ виды ритуальныхъ услугъ". Ротмистр тихо хрюкнул, сдерживая смех, когда входил входя в сие богоугодное заведение. Приказчик уставился на него с ошеломленным видом. Он не привык видеть посетителей, с такими ехидными усмешками обводящих взвглядом чинно и красиво обставленное заведение, где напоказ было выставлено все самое дорогое для проводов усопших. а Сергей, оценив неуместность собственного приподнятого настроения едва не рассмеялся думая о том, что бы сказала Анна если бы видела его сейчас.
Договориться с приказчиком оказалось непросто но все же возможно. Тот никак не мог понять, почему предлагая столь щедрую плату клиент требует предоставить ему простые дроги, лишь бы на полозьях и со спинкой, пусть даже эту спинку придется сию секунду приделать вручную. За ту же сумму можно было бы взять великолепный изукрашенный серебряными завитушками катафалк, с парой вороных. Он пытался вразумить непонятного клиента, пытаясь все же уговорить его на катафалк (еще бы, плата за дроги достанется целиком хозяину, а катафалк подразумевал присутствие его самого в помощь вознице, а значит и проценты с похорон. А хоронить кого-то не бедного собираются - судя по клиенту. Но в таком случае почему дроги? И почему на полозьях - тогда как на колесах гораздо удобнее, их спицы можно декорировать крепом.
В конце концов вдохновенные речи приказчика так утомили Воронова, что он очень мягко сказал что согласен взять катафалк, но в таком случае он, приказчик, будет лично иметь возможность убедиться в столь расхваливаемых им удобствах этого транспорта. Тот не сразу понял, что это означает, но поглядев на мягчайшую улыбку, вскинутую бровь и твердый, угрожающий блеск темных глаз - сообразил, что ему только что в иносказательной форме пообещали превратить его самого в труп, и прокатить на его собственном катафалке, если он немедленно не заткнется.
После этого дело пошло быстро. Воронов не торгуясь заплатил самую высокую цену, которую приказчику хватило духу назвать, но потребовал, чтобы полозья хорошо смазали, дроги оснастили задком и обложили доску перинками - такими, как кладут в дорогие гробы. Кроме того, он заявил что не имеет охоты сбивать ноги, и вручил приказчику еще банкноту, с наказом сбегать в ближайшую гостиницу и накупить там одеял. И все это - чтобы было завершено в полчаса!
Приказчик попытался было заспорить, на что странный посетитель с той же бархатной вкрадчивостью пообещал оборвать ему, приказчику уши, если дело не будет сделано в срок. Ни жесткое лицо, ни остававшимися холодно сощуренными, несмотря на преувеличенно мягкую улыбку глаза, ни мундир, ни оружие не оставляли сомнений в том, что офицер вполне в состоянии выполнить свою угрозу. Но не успел бедняга толком испугаться, как ротмистр продолжил свою речь, и заявил что в случае же полного выполнения всех требований - да побыстрее - то он, приказчик будет весьма приятно удивлен прибавкой к общей сумме.
Кнут и пряник - два оружия с которыми Воронов обращался так же свободно как с саблей или винтовкой, а потому приказчик шустренько навесил на дверь табличку "закрыто" и умчался во внутренние помещения. Сергей же отправился обратно, и дорога заняла у него целую вечность. По мере того как холод не унимался а он тем не менее уже третий час ходил по морозу взад-вперед, то нога его болела все сильнее, он шел тяжело, едва опираясь на нее, и чертыхаясь вполголоса. Его тактика сработала - дроги догнали его как раз у Петровских ворот, когда он пересек мост. Прошло действительно не более получаса, и приказчик вполне заслужил свою награду.
Из лазарета Корфа вынесли двое дюжих солдат, и поставив носилки на выложенные мягкой подстилкой доски дрог, перекрестились и ушли. Воронов попрощавшись с Данилычем и Пироговым, который тоже собирался уходить - влез на дроги и уселся рядом с Владимиром, укрывая его потеплее. При белесом свете дня мертвая неподвижность свинцово-серого лица с заострившимися чертами выглядела жутко. Возница хлестнул лошадь, и погребальные дроги проскрежетав по обледеневшему настилу моста - бесшумно и гладко заскользили по дороге, хотя ехать приходилось медленно.
- Ничего. Это все ничего, брат - бормотал Воронов, растирая левым кулаком бедро, а второй рукой время от времени пробуя лоб или кисть Корфа - несмотря на одеяла - холодные как доски дрог, вмиг обледеневшие на морозе. - Все ничего. Помнишь как ехали мы с перевала? На арбе с деревянными колесами с сажень в диаметре? Выжили ведь. И сейчас выживешь. Дежись только. Скоро приедем.
Дроги неторопливо скользили по дороге. Спустя три четверти часа они оказались за городом - среди заснеженных полей, но Воронов не позволил вознице прибавить шагу. Так и плелись они и плелись, остывая заживо от неподвижности, несмотря на одеяла, одно и которых Сергей даже вознице на плечи набросил.  Через час дороги снова начал сыпать снег. Мелкий, беззвучный, оседая на волосах, на плечах, на куче одеял. Суживая поле зрения до нескольких саженей он все сыпал и сыпал, заметая все вокруг - медленно но неумолимо.
Он прикрыл друга до самого подбородка, и сдвинул наспех приделанный козырек, чтобы снег не падал ему на лицо. И съежился рядом, лишь теперь ощущая - странную усталость и опустошение накопившиеся с того дня как получил письмо от баронессы. Гонка закончена. Теперь Корфу предстоит медленно и мучительно выкарабкиваться из-под самых смертных пределов, но на то лишь время, силы и упорство, об ином исходе Воронов даже мысли не допускал. Иного быть не может и не будет. И ничего не должно случиться теперь, после того как проиграв несколько схваток - жестоких и кровопролитных - они выиграли свой последний бой, и возвращаются победителями.

+2


Вы здесь » "Дворянские легенды" » ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ » Дружба Ворона


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC