"Дворянские легенды"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "Дворянские легенды" » ЛИТЕРАТУРНЫЙ САЛОН » Тема медицины в 19 веке


Тема медицины в 19 веке

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

По сохранившимся письменным свидетельствам первой трети XIX века порой трудно понять, чем болели и как лечились пушкинские современники: названия их болезней и, главное, их основные представления о медицине слишком отличаются от ныне существующих.
Во все эпохи существуют "модные" медицинские темы, в какой-то степени свидетельствующие об общем уровне науки и просвещённости общества. В начале XIX века одной из таких тем была "мнимая смерть", всерьёз волновавшая умы. В газетах и журналах постоянно публиковались страшные истории о погребении заживо людей, находившихся в глубоком обмороке или летаргическом сне. Беспокойство, связанное с этой темой, имело реальные основания: большинство врачей того времени затруднялись точно определить время смерти, придерживаясь мнения, что действительная смерть часто наступает лишь через некоторое время после смерти мнимой, т.е. состояния, при котором человек не проявляет никаких признаков жизни. В книжках и брошюрах, издаваемых под эгидой Медицинского совета для широкой публики, настоятельно рекомендовалось не предавать тело погребению ранее чем через трое суток независимо от причин смерти.
Другой занимающей медицинское общество проблемой был так называемый животный магнетизм. Теорию животного магнетизма, связанную с именем малоизвестного австрийского врача А.Ф.Месмера (1734-1815), затем развили его ученики и последователи. Научные основы этой теории весьма туманны: здесь оказались смешаны имевшиеся тогда сведения об электричестве и убеждение, что на тело человека напрямую влияют небесные тела посредством некой невидимой и неосязаемой жидкости. Считалось, что эта жидкость может создавать в теле человека явления, подобные магнитным, которые якобы обладают целебным действием. "Магнетизеры" утверждали, что чувствуют в себе магнетическую силу, позволяющую им излечивать самые разные болезни. Случаи чудесных исцелений, о которых много говорили в обществе, объяснялись, скорее всего, силой внушения. Некоторые магнетизеры, видимо, воздействовали на пациентов и посредством гипноза: очевидца сеансов магнетизма рассказали, что пациенты засыпали, но в то же время подчинялись командам "магнетизера". В пушкинское время ещё не существовало учения о внушении и гипнозе; отдельные врачи догадывались о природе этих явлений, но не могли опровергнуть идеи магнетизма. Между тем увлечение им приняло такой повальный характер, что стало вызывать беспокойство властей. В 1816 г. правительство вынесло постановление, разрешающее проводить сеансы магнетизма только врачам и только под контролем Медицинского совета - с ведома полиции. Полемика вокруг магнетизма с новой силой возобновилась в начале 1825 г., в неё вынужден был вмешаться император Александр I.
[...]
Несмотря на все предписания властей, не иссякал и поток самозваных целителей, пользовавших больных без всякого врачебного контроля. В начале 1830-х гг. в петербургском обществе пользовалась некая А.Турчанинова, будто бы лечившая силой магнетизма даже горбатых и коротконогих. Известно, что к её помощи обращались культурные и образованные люди, например генерал Н.Н.Раевский.
Одним из медицинских предрассудков того времени было убеждение в чудодейственной силе кавказских минеральных вод, господствовавшее и среди врачей, и среди обывателей. [...] Большинство врачей верили, что "воды" оказывают благотворительное воздействие на всех без исключения больных. Как правило, пациенты пользовались горячими источниками без всякого разбору, что вряд ли было им полезно. Но увлечение этим способом лечения не ослабевало, поездки "на воды" сделались модными среди светского общества. [...]
Некоторые медицинские проблемы, вызывавшие горячий интерес у пушкинских современников, обсуждаются и по сей день. В 1810 г. вышла книга основоположника гомеопатии Самуэля Ганнемана: новое медицинское учение быстро завоевало популярность, в том числе и в России. На страницах печати развернулась горячая полемика между сторонниками и противниками гомеопатии. В 1832 году Медицинский совет Министерства внутренних дел высказался решительно против гомеопатии. В медицинской практике, однако, гомеопатические методы продолжали применяться, а уже в 1833 г. в Петербурге открылась первая в России гомеопатическая аптека.
Разумеется, не все петербуржцы интересовались научными медицинскими проблемами, но рано или поздно всем приходится сталкиваться с ними на практике.
Страшная эпидемия холеры 1830-1831 гг. выявила все слабые стороны медицины: в то время как болезнь косила людей (была поражена 31 губерния, только в Москве и Московской губернии переболело 8798 и умерло 4846 человек), врачи яростно спорили о причинах болезни, путях передачи инфекции и способах лечения. Центральная комиссия по борьбе с холерой и созданный при ней Временный медицинский совет из числа самых авторитетных врачей делали всё возможное для спасения людей, но непонимание природы болезни и источника инфекции сводило на нет их усилия. По аналогии с чумой распространение холеры пытались остановить карантинами, срок пребывания в которых (14 дней) устанавливался совершенно произвольно. Бесполезным было и широко применявшееся окуривание людей и вещей. Газеты публиковали массу статей и "наставлений" для населения, полных противоречивых и подчас абсолютно недостоверных рекомендаций. К счастью, большинство врачей благоразумно советовали применять простые и безопасные средства: обильное питьё, строжайшая диета, опий в качестве успокаивающего и обезболивающего средства, изоляция больного. Из дезинфицирующих средств тогда только начинали использовать хлор, поэтому всем настойчиво рекомендовалось мыть руки хлорным раствором, а за неимением его - уксусом. Против рвоты использовались вещества с резким запахом: камфара и мускус. Вместе с тем часто встречались такие рекомендации: одеваться теплее, пить мяту, прикладывать к области желудка и печени шпанские мушки, давать слабительное, использовать как лекарство золу из печи или извёстку со стен. Многие верили, что "холера неприлипчива", потому что она "находится в воздухе".
"...Излишне было бы говорить обо всех средствах, употребляемых в разное время для успокоения припадков холеры: в ней так же, как и в других, грозящих близкою опасностию болезнях, врач иногда охотнее следует какому-то побуждению человечества, отовсюду извлекающего средства. нежели строгим правилам терапевтики", - философически рассуждала "Северная пчела" (1830. №110, 10 сент.) Возможно, что в этих рассуждениях была доля истины: умные и опытные врачи, не умея вылечить болезнь радикально, всё же интуитивно находили способы помогать больным холерой. Но в целом бессилие медицины перед страшной болезнью было очевидным, поэтому неудивительно, что общество охватывала паника, а простой народ учинял "холерные бунты". Правительственные газеты настойчиво советовали гражданам не предаваться страху и унынию, а сохранять спокойствие и весёлость.
Одним из наиболее распространённых заболеваний являлась "горячка". Судя по медицинской и художественной литературе первой трети XIX века, горячкой тогда называли самые разные острые заболевания. Энциклопедический лексикон определяет горячку как "болезненное состояние, когда человек несколько дней сряду имеет изнеможение, жар во всём теле, пуль ускоренный, жажду...". Причины болезни объясняются более чем туманно: "Горячка может случится у каждого человека или от болезнетворных причин, в его теле существующих, или от причин, извне на него действующих". Среди таковых причин назывались и простуда, и контакты с больными, и воспаление внутренних органов, и нервное потрясение, и даже "сильное и продолжительное напряжение ума". Само название болезни говорит о том, что главным её признаком считался жар. Различались собственно горячка и лихорадка. Горячки бывали простудные, желудочные, ревматические, нервные, гнилые. Нервную горячку часто называли "тифусом". Судя по тому, что она носила эпидемический характер, речь шла о каком-то заразном заболевании, а не о нервном расстройстве. Впрочем, та же горячка считалась и последствием нервного потрясения. Термин "белая горячка" имел тогда иной, нежели сегодня, смысл. Современная медицина считает белую горячку психозом, возникающим исключительно на почве тяжёлого алкоголизма. Близкие по смыслу определения этой болезни появляются в медицинской литературе лишь в 1830-е гг. В быту белой горячкой считалось сравнительно лёгкое заболевание: недолгое помрачение рассудка на почве нервного потрясения. Именно это имеет в виду Пушкин, сообщая в письме к жене 4 мая 1836 г. о девушке, потерявшей рассудок: "Свадьба сестры совершенно её помутила. Она убежала к Троице. Её насилу поймали и увезли. Мне очень жаль её. Надеются, что у неё белая горячка, но вряд ли".
Врачи, очевидно, различали горячки по характеру проявления и течения болезни. Но по художественной литературе и мемуарам трудно понять, какая горячка "открылась" у героини пушкинской "Метели", что явилось причиной смерти Д.Веневитинова, заболевшего "нервической горячкой", или А.Дельвига, не справившегося с "гнилой горячкой". [...] Смутное представление о природе болезни определяло и способы её лечения. В Энциклопедическом лексиконе рекомендуются разумные, но очень осторожные средства: обильное кисловатое питьё, лёгкая пища, содержание больного в чистоте и покое.
Лучше других областей медицины в России была развита хирургия: бесконечные войны, которые вела страна в первой трети XIX в., дуэли, просто несчастные случаи предоставляли хирургам огромную практику.
В начале XIX века диагноз "аневризма" ставился неоправданно часто, возможно, в ряде случаев так называли варикозное расширение вен - заболевание широко распространённое, но, как правило, не опасное (в современной медицине аневризмой называют патологическое расширение просвета артерии, проявляющееся выпячиванием её стенки. Как правило, аневризма образуется в результате хронического воспалительного процесса, атеросклеротических изменений сосудов или травмы). В пушкинскую эпоху аневризма считалась очень опасным заболеванием, требующим хирургического вмешательства, но операции на сосудах выполнялись лишь в лучших университетских клиниках единичными хирургами. Более половины подобных операций приводили к смерти больного. Удачные же являлись почти сенсацией: сообщения о них публиковались не только в медицинских журналах, но и в газетах.
[...] Пуля, пущенная Дантесом, пройдя ниже почки, ударилась о крыло правой подвздошной кости, скользнула по её внутренней стороне, отщепляя мелкие осколки, и, раздробив кости крестца, прочно засела в нём. Для того, чтобы вытащить пулю, хирурги того времени делали так называемое зондирование, иногда часами копаясь в ране с помощью специальных пулеискателей (род пинцетов или зажимов). Учитывая, что тогда не было возможностей для дезинфекции и обезболивания, можно вообразить, как опасны и мучительны для больного были подобные манипуляции. Н.Ф.Арендт сразу понял, что рана поэта смертельна, и отменил зондирование, сделав самые простые назначения, призванные уменьшить внутреннее кровотечение: покой, холод на живот и холодное питьё. Затем, в соответствии с медицинской практикой тех лет, Пушкину назначили "промывательное" - мучительное и совершенно бесполезное средство для человека с таким ранением. Для облегчения страшных болей ему давали только опий. Эти меры, конечно, не могли препятствовать развитию перитонита (воспаления кишечника), явившегося причиной смерти. Впоследствии историки не раз упрекали Арендта в том, что он отказался от операции, заняв, в сущности, выжидательную позицию. Однако подобная операция могла бы стать успешной лишь через несколько десятилетий после смерти Пушкина. Для этого медицина должна была освоить как минимум переливание крови, наркоз и научиться бороться с раневой инфекцией. Недаром хирурги первой половины XIX века, часто успешно справляясь с ампутацией конечностей и даже трепанацией черепа, не брались за операции на органах брюшной полости. Даже грыжесечение считалось труднейшей и опаснейшей операцией, чреватой гибелью больного.
Одним из распространённых в то время недугов - сплин или хандра. Медики слово "хандра" не употребляли в их диагнозах использовался термин "ипохондрия". В современном понимании ипохондрия  - это "мнительность, чрезмерный страх за своё здоровье, наклонность приписывать себе болезни, которых нет". В пушкинское время в понятие "ипохондрия" включался более широкий спектр болезненных состояний, в том числе, видимо и те, которые сегодня называются депрессией, неврозом и т.д. Она определялась как "продолжительная у мущин болезнь с многоразличными обманами чувствований и расстройством всех отправлений, не наблюдающая никакой определённой формы, почему врачи дали ей имя Протея болезней". В художественной литературе "хандра", "сплин" - не болезнь, а настроение, душевное состояние. Врачи же понимали, что беспричинная тоска, угрюмость, раздражительность могут свидетельствовать не о характере человека, а о нервном или психическом расстройстве. Психотропных препаратов тогда не существовало, и таким больным прописывали обычно те же "воды" или длительные путешествия. Смена впечатлений и привычного образа жизни иногда в самом деле помогала.
И.И.Пушкарев в своём описании Санкт-Петербурга называет это заболевание в числе тех, что особенно часто встречаются именно в этом городе, потому что большая часть его жителей провела детство и юность в других местах и тоскует по родине. Г.Л.Аттенгофер же уверял: "Весьма многих знал я в южных странах самыми весёлыми людьми, сделавшимися здесь сильными ипохондриками. Я даже некоторых знаю, кои, находясь в городе, становятся сущими человеконенавистниками, а переехав за несколько отсюда верст в свою деревню, бывают опять веселы, бодры и шутливы...". Возможно, впрочем, дело было не только в атмосфере столичной жизни, но и в столичной моде; тот же автор замечает: в свете модно слыть ипохондриком.
Перед крайней формой психического расстройства - безумием медицина того времени была практически бессильна. В медицинских трудах содержались сложные, но нечёткие классификации и предлагались ещё очень наивные объяснения причин этих болезней и способов их лечения. Большинство врачей сходилось на том, что безумие поражает людей внезапно по причине сильных душевных потрясений. Одной из наиболее частых причин болезни считалась несчастная любовь. Нередкие в художественной литературе и мемуарах того времени выражения типа "сошёл с ума от любви" имели не метафорический, а вполне конкретный смысл. В качестве лечения больным мужчинам рекомендовалась физическая близость с женщиной. [...] Существовали значительно более суровые и столь же бесполезные методы лечения. Например, больным лили на голову холодную воду; таким способом "лечили" несчастного Поприщина - героя "Записок сумасшедшего" Гоголя. Вообще содержание душевнобольных походило скорее на тюремное заключение: решётки на окнах, оковы, цепи. Гуманные идеи западных врачей (Ф.Пинеля и Ж.Эскироля), протестовавших против жестокого обращения с умалишёнными, медленно пробивали себе дорогу в России. заметно выделялась в лучшую сторону лишь знаменитая Обуховская больница.
Отсутствие у медиков ясности относительно природы и причин душевных болезней давало возможность властям прибегать к специфическим полицейским мерам: неугодного человека просто объявляли сумасшедшим. История Я.П.Чаадаева - самый известный, но далеко не единственный пример подобной расправы.
Встречающееся в литературе выражение "любострастная болезнь" обозначала сифилис или гонорею (их тогда ещё плохо различали). Отношение пушкинских современников к этим заболеваниям было достаточно легкомысленным; их не стыдились и не особо опасались. Даже обезображивающие лицо человека следы сифилиса не вызывали брезгливости, а служили поводом для шуток. Надёжным средством лечения врачи считали препараты ртути, "меркурия".
Некоторые болезни были традиционно закреплены за разными сословиями. Бедняки, которые плохо питались и жили часто в антисанитарных условиях, страдали от цинги и глистов. Богачи же от отсутствия физической нагрузки и чрезмерного чревоугодия мучились геморроем. Болезнью богатых считался, возможно без достаточных оснований, апоплексический удар. Так называли острое нарушение мозгового кровообращения, или инсульт. Против этого тяжёлого заболевания медицина первой половины XIX века была практически бессильна. Врачи применяли разумные, но конечно, совершенно недостаточные средства лечения: кровопускание, пиявки, мочегонные - другого способа снизить артериальное давление не существовало. Апоплексический удар, или просто "удар", часто упоминается в литературе - это несчастье настигало многих людей того времени. "Нигде так часто не слышно, как здесь, что люди на улице, за работою, за обедом или в приятельском кругу нечаянно умерли от удара", - свидетельствует Аттенгофер. Видимо, меньшую угрозу представлял тогда разрыв сердца (инфаркт миокарда), ставший бичом последующих поколений.
Наконец, все жители Петербурга, независимо от возраста и социального положения, часто простужались в суровом и неустойчивом климате своего города. В начале XIX века в Россию проникает инфлюэнца (сегодня называемая гриппом). Лечили её тогда как обычную простуду: рекомендовали пить настои бузины, шалфея, мать-и-мачехи с анисом или простой сбитень. Типичной петербургской болезнью был ревматизм (т.е. ревматоидный артрит - примечание А.В.): климат способствовал распространению этой болезни.
Весной и летом в городе было очень пыльно, из-за чего многие жители страдали от "воспаления глаз"; видимо, это понятие включало в себя и аллергические реакции, и конъюнктивиты. Вредили зрению и чтение или работа при свечах в тёмные осенние и зимние вечера: "...близоруких бывает здесь множество, даже вошло в моду быть близоруким: по крайней мере таковым казаться" (Аттенгофер). Мода модой, а очки в самом деле требовались многим, при этом качество их часто оставляло желать лучшего. Оптик Шедель, рекламируя в 1822 г. в "Санкт-Петербургских ведомостях" свою продукцию, уверял, что большая часть очков, продаваемых здесь публике, никуда не годится.
Детская смертность в столице была катастрофически высока: по среднестатистическим данным, из 100 петербургских мальчиков до пяти лет доживал 71 ребёнок, из 100 девочек - 55. Детские болезни: корь, скарлатина, краснуха, коклюш, - не слишком опасные сегодня, тогда нередко приводили к смерти ребёнка. Смутно представляя себе пути передачи инфекции, врачи и родители не умели изолировать больного, и дети заражались один от другого. Таким же образом происходило заражение и столь тяжёлой и распространённой в сыром, холодном Петербурге болезни как туберкулёз, или, в терминологии того времени, чахотка. Возбудитель туберкулёза и лекарственные препараты против этого заболевания были ещё неизвестны; больным рекомендовалось обычно переехать на время в тёплый климат, что спасало, конечно, далеко не всех. Разновидностью чахотки считалась такая необычайная распространённая в то время детская болезнь, как золотуха. Эта тяжёлая болезнь поражала прежде всего кожу: она покрывалась долго не заживающими язвами, после которых оставались рубцы. (Выражение "золотушный ребёнок", очевидно подразумевает ребёнка с такими внешними следами болезни.) Часто затрагивалось среднее ухо, отчего люди, перенесшие в детстве золотуху, плохо слышали. В тяжёлых случаях болезнь поражала слизистые, лимфатические узлы, кости и суставы. Золотуха могла привести и к смерти ребёнка, но после 15 лет болезнь, как правило, отступала. Причины болезни медики представляли себе не совсем ясно; искали их и в дурной наследственности (сильно пьющие или больные родители), и в плохих условиях жизни. Специального лечения золотухи они тоже предложить не могли, рекомендуя лишь хорошее питание и морские купанья. В тяжёлых случаях деформированные кости брались выправлять хирурги.
Существовало, конечно, и такое несчастье, как больные зубы. Зубная проблема изрядно отравляла жизнь большинству людей. Профилактика возможна была лишь самая минимальная: зубные порошки и эссенции, продававшиеся в аптеках, приносили подчас больше вреда, чем пользы. Людям предлагалось лишь полоскать рот чистой водой и воздерживаться от сладкой и слишком тяжёлой пищи. Стоматология же традиционно являлась слабым местом российской медицины.
Правила зубоврачебной практики в России были официально регламентированы только в 1857 г.; в первой половине века большинство жителей столицы пользовались услугами знахарей, "заговаривающих" зубную боль, и цирюльников, вырывавших, как умели, больные зубы. [...] В пушкинское время в России не использовалась бормашина, врачи, как могли, очищали дупло больного зуба и пломбировали его свинцом или золотом. Эта дорогая процедура была доступна далеко не всем, и чаще всего зубы не лечили, а только удаляли. Результат был печален: "Девицы, едва достигшие полного возраста, украшенные всеми прелестями, лишаются сего совершенства, в коем другие народы полагают столь высокую цену. <...> Здесь увидишь не только беззубых старушек, но и беззубых молодых дам" (Аттенгофер). Повторяя почти дословно эти наблюдения, Пушкарев в своём "Описании Санкт-Петербурга" прибавляет, что, к счастью, известный петербургский зубной врач Валленштейн очень удачно скрывал "это безобразие" "поддельными красивыми зубами". Давид Валленштейн - петербургская знаменитость; он имел свой кабинет на Невском проспекте, широко рекламировал своё искусство в городских газетах и пользовался большой популярностью. (Характерно, что даже этот зубной врач оказывал пациентам услуги в качестве мозольного оператора.) Вставляли утраченных либо натуральные, человеческие зубы, либо искусственные, сделанные из некой "крепкой массы", секрет которой врачи не разглашали. Сначала материал для протезирования привозили из-за границы, затем наладили его производство в Петербурге.
Энциклопедический лексикон настойчиво советовал своим читателям при первых признаках серьёзного недомогания непременно обратиться к врачу и не заниматься самолечением. Но этим советам, надо думать, следовали далеко не все. Врачей было сравнительно мало, а услуги их довольно дороги. К тому же многие практикующие врачи без разбору применяли мучительные для больных и совершенно бесполезные при ряде болезней средства: бесконечные кровопускания, пиявки и шпанские мушки, клизмы, ледяные ванны, с помощью которых пытались понизить температуру тела и пр. Поэтому в большом ходу были разнообразные "Лечебники", своего рода пособия по самостоятельному лечению. Характер этих изданий явствует из их названий, например, "Домашний лечебник, или Обстоятельное и ясное показание, как во всех опасных, скоропостижных и продолжительных, как наружных, так и внутренних болезнях, при отсутствии врача, можно подать нужную помощь посредством одних домашних средств и диеты; сверх того, как поступать касательно предупреждения болезней и хранения своего здравия... Сочинение профессора медицины К.И.Килиана, дополненное штабс-лекарем П.Бутовским" (СПб., 1835). Ограниченные возможности медицины заставляли больных искать спасения в различных "народных" средствах. В ходу были и совершенно безобидные способы лечения, такие как "чаем и вином, / И уксусом и мятною припаркой", и весьма экзотические, например: засыпать больного холерой "от груди до ног распаренной в кипятке сенной трухой" (Северная пчела. 1830. №124, 16 окт.) В образованном обществе в моде были разнообразные эликсиры - настойки из лекарственных трав. Существовали любимые семейные рецепты таких настоек; знакомясь с ними, врачи порой приходили в ужас.

По статье "Медицина" (с небольшими сокращениями).
Источник: "Быт пушкинского Петербурга: Опыт энциклопедического словаря. Л-Я.")

0

2

Врачи

По определению Энциклопедического лексикона Плюшара, врач - "член благоустроенного общества, принявший на себя высокую обязанность и сохранять здоровье, и лечить болезни своих сограждан".
Врачей готовили в Петербургской медико-хирургической академии или на медицинском факультете Университета, здесь же им присваивались соответствующие квалификации врачебные звания: старшее (доктор медицины) или младшее (лекарь). Разрешение на частную практику выдавал Физикат (петербургская врачебная управа), о каждом враче, получившем такое разрешение, Медицинская канцелярия сообщала в "Академических ведомостях". В Петербурге врачи обычно помещали и частные объявления в газетах, где непременно указывалось, что бедных будут лечить бесплатно. Дело в том, что, согласно Медицинскому уставу 1789 г., врачам казенных лечебных заведений, получающим жалование, рекомендовалось оказывать помощь неимущим не за деньги, а "по человеколюбию". Человеколюбие, конечно, не у всех врачей было развито в одинаковой степени, но те, кто отказывал в бесплатном лечении беднякам, во всяком случае, старались это не афишировать. Петербургские врачи могли позволить себе благотворительность: их материальное положение было весьма завидным. "Трудно найти другой город, в коем бы новоначинающий врач столь мало должен был заботиться о куске хлеба, как в Санкт-Петербурге, - писал иностранный наблюдатель. - Выдержавши свое испытание или по приезде сюда, может он определиться на службу по части гражданской или военной (так как редко бывают заняты все места), либо приищет для себя у какого-нибудь вельможи должность домашнего медика, которая доставит ему порядочное жалование, защитит уже от всякой нужды, либо если только имеет он в столице хотя бы несколько человек знакомых, практика, весьма скоро распространяющаяся, принесет ему не менее прибыльный доход <...> ни один не живет в бедности, а многие наслаждаются совершенным избытком" (Аттенгофер).
В Петербурге 1820-1830-х гг. насчитывалось около 300 врачей, включая немногих дантистов и повивальных бабок. (Общее число врачей в России не превышало тогда 8 тыс. Этого было, конечно, недостаточно. В 1808 г. на государственной службе состояли, принятые на особых условиях, несколько сот иностранных врачей и хирургов, обязанных прослужить не менее 6 лет; все они должны были пользовать, главным образом, бедных.) Существовали еще так называемые подлекари и фельдшеры, имевшие в городе свои заведения, где посетителей стригли, брили, ставили им клистиры, вырывали зубы. "Отворять кровь" без предписания медика фельдшерам строго запрещалось, но потихоньку они занимались и этим. В 1833 г. было организовано Петербургское общество русских врачей, призванное преодолеть разобщенность медиков, не имевших своей профессиональной корпорации. Первым президентом Общества был единогласно избран Ефим Иванович Андреевский (1789-1840), хирург, крупный специалист по перитонитам. (Он принимал участие в лечении раненного на дуэли Пушкина.) Состоятельные люди обычно имели постоянного домашнего врача, который был сведущ в самых разных областях медицины и лечил всех членов семьи - от грудных младенцев до стариков.
Домашний врач Пушкиных профессор И.Т.Спасский весьма выразительно охарактеризовал сложность положения врача в обществе: "И в бурю и в стужу, и в дождь и в зной он не может и не должен отказываться спешить туда, где страждущие ждут от него советов и деятельного пособия". В результате врачи подрывают собственное здоровье, и по статистике среди врачей наблюдается самая высокая смертность по сравнению со всеми другими профессиями. При этом врач "не избегает нареканий и часто за свои труды и пожертвования встречает лишь чёрную неблагодарность"; всякий берется судить о его действиях, "и тем более, чем менее понимает врачебную науку". В самом деле, в общественном мнении преобладало критическое и ироническое отношение к врачам. Сатирические образы врачей нередко встречаются в произведениях современных Пушкину писателей: А.Марлинского, О.Сенковского, Ф.Булгарина и др. Такое же отношение к врачам господствовало и в Лицее: "Громкий смех над лекарями / При плесканьи полных чаш" упоминается в "Застольной песне" А.Дельвига. Отдал дань этой традиции и молодой Пушкин в поэме Бова, где  выведен "лекарь славный" Эзельдорф (т.е. Ослиное Село), в эпиграммах на лицейского доктора Пешеля и в стихотворении "Я ускользнул от Эскулапа...". Насмешливые реплики по адресу врачей присутствуют в письмах и произведениях разных лет. Так, Иван Петрович Белкин "умер, несмотря на неусыпные старания уездного лекаря, человека весьма искусного, особенно в лечении закоренелых болезней, как-то - мозолей и тому подобного". В "Станционном смотрителе" лекарь за 25 рублей охотно признал Минского больным, а лекарь, к услугам которого обратился старый Дубровский, оказался, "по счастию, не совершенный невежда".
В общественном мнении исключение делалось разве что для окулистов, или, как тогда говорили, "очных докторов": они имели огромную практику и пользовались большим уважением. Вероятно, это было связано с особенностями психологии людей того времени, считавших слепоту самым большим наказанием Божиим. В Петербурге авторитету окулистов способствовала и деятельность известного врача-филантропа доктора Лерхе. никому не отказывавшего в безвозмездной помощи.
В целом ироническое отношение к врачам во многом объяснялось  низким уровнем практической медицины того времени, но немалую роль здесь играла и традиция, не всегда справедливая к конкретным врачам, ибо среди них были специалисты разного уровня. Разумеется, слишком часто встречались и невежды, и шарлатаны, что с горечью признавали ведущие специалисты. Однако в 1820-1830-е гг. уже начала формироваться русская медицинская школа, представленная целым рядом выдающихся клиницистов, таких как М.Я.Мудров, Е.О.Мухин, П.Чаруковский, И.Е.Дьятковский и др. Оценивая деятельность медиков той эпохи, следует помнить, сколь ограничены были их возможности. В распоряжении врачей не было самых элементарных, с сегодняшних позиций, методов обследования (рентген, анализ крови), необходимых медицинских и санитарно-гигиенических средств. Например, наркоза не существовало, и поэтому хирурги должны были делать операции как можно быстрее, чтобы больной не умер от болевого шока. Не было способов борьбы с раневой инфекцией; для дезинфекции использовались лишь хлорка и спирт. Уже успешно проводилось оспопрививание, но ещё неизвестны были возбудители и способы передачи таких страшных болезней, как чума, холера, тиф, туберкулез. Разумеется, не существовало и общеупотребительных сегодня лекарственных препаратов. В этих условиях удивительным не то, что смертность была очень высока, а то, что врачам всё-таки удавалось вылечивать многих пациентов. Вероятно, отсутствие серьезной научной базы и недостаток технических средств у талантливых врачей восполнялся наблюдательностью и и интуицией. Можно отнестись с иронией к совету доктора И.Т.Спасского использовать в качестве болеутоляющего средства "приятный разговор" врача со своим пациентом, но можно увидеть здесь совершенно разумное применение психотерапии.
У Пушкина не было необходимости часто обращаться к медикам, тем не менее на протяжении всей своей жизни он сталкивался с несколькими врачами, среди которых были и случайные в своей профессии люди, и просто честные профессионалы, и медицинские "светила" того времени. Таким образом, круг медицинских знакомых Пушкина достаточно представителен для характеристики врачей его эпохи.

Матвей Яковлевич Мудров (1772-1831), профессор Московского университета, был домашним врачом родителей Пушкина. Возможно, он пользовал и маленького Александра, когда тот жил в родительском доме до поступления в Лицей. Согласно преданию, мать поэта надежда Осиповна спустя много лет подарила дочери безвременно скончавшегося профессора миниатюрный портрет Пушкина-ребенка. Мудров был яркой и несколько эксцентричной личностью. Завоевав заслуженную репутацию одного из лучших московских врачей, он имел обширную практику и нажил огромное состояние. Доктор жил барином в прекрасном особняке и разъезжал по городу в карете, запряженной четверкою лошадей с ливрейными лакеями на запятках. Он брал от богатых пациентов необыкновенно высокие гонорары, но за их счет бесплатно лечил бедных. Держался Мудров важно, как сановник или вельможа, но не отказывал в помощи беднякам и даже нищим, постоянно дежурившим около его дома. Мудров погиб, до конца исполняя свой врачебный долг: на его памятнике на одном из кладбищ Выборгской стороны было написано, что он скончался в 1831 г. "на подвиге подаяния помощи зараженным холерою в Санкт-Петербурге и пал оной жертвою своего усердия. Полезного житья ему было 55 лет". М.Я.Мудров был не только блестящим практиком - он оставил научные труды, на долгие годы ставшие учебной литературой для последующих поколений врачей. Им было написано 40 томов "скорбных листов", историй болезней его пациентов, где был сконцентрирован его уникальный клинический опыт. Мудров одним из первых в России применял и пропагандировал такие новые для того времени методы обследования больного, как перкуссия (выстукивание) и аускультация (выслушивание) сердца и легких. Им была разработана особая система расспроса больного, позже развитая и усовершенствованная его последователями. Круг научных интересов Мудрова был необычайно широк: от принципов общения врача с пациентом (по его настоянию в обучение студентов-медиков были включены практические занятия у постели больного) до вопросов гигиены и организации народного здравоохранения. В лекциях и научных трудах профессора были сформулированы точным и выразительным языком некоторые медицинские постулаты., не утратившие своего значения и по сей день: "Легче предохранять от болезней, нежели их лечить", "И душевные лекарства врачуют тело", "Посредственный врач скорее вреден, чем полезен". Утверждая, что не существует двух одинаковых больных, Мудров призывал врачей учитывать все особенности пациента, связанные с его возрастом, полом, физической конституцией, характером и даже социальным положением. Имея в виду огромный авторитет Мудрова, можно с полным основанием предположить, что пропагандируемые им взгляды и методы были восприняты передовыми врачами того времени.

Франц Осипович Пешель (1784-1842), молодой и легкомысленный доктор, верный главному принципу Гиппократа "не вреди", прописывал лицеистам простые и проверенные средства, приготовленные, главным образом, из корня солодки. К счастью, мальчики отличались крепким здоровьем.

Лейб-медик Яков Иванович Лейтон (1792-1864),  с лучшими намерениями сажавший тяжело больного юношу-поэта в ванну со льдом, вряд ли мог оставить у Пушкина благодарные воспоминания. Но скромный доктор Евстафий Петрович Рудыковский (1784-1851) (семейный врач Раевских), избавивший Пушкина от мучительных приступов "горячки", конечно, не заслужил язвительной эпиграммы своего пациента: "Аптеку позабудь ты для венков лавровых, / И не мори больных, но усыпляй здоровых", вызванной тем, что Рудыковский писал плохие стихи, которые простодушно показал поэту.
Пушкин был знаком с одним из лучших хирургов того времени Иваном Филипповичем Мойером. (Обратиться к нему за помощью по поводу "аневризмы" поэта вынудило не состояние здоровья, а страстное желание выехать за пределы Псковской губернии, где он находился в ссылке. В поездке в Дерпт ему было отказано, и с Мойером он познакомился позже, в Петербурге, уже не в качестве пациента.) Профессор Дерптского университета И.Ф.Мойер был учеником знаменитого итальянского хирурга А.Скарпа, основоположника хирургической анатомии. Во время войны 1812 г. Мойер приобрел огромный практический опыт в одном из крупных военных госпиталей и имел репутацию хирурга, успешно выполнявшего трудные и рискованные операции. Мойер был учителем и старшим другом будущего великого русского врача Н.И.Пирогова, в пушкинскую эпоху только ещё начинавшего свою деятельность.

После того как Пушкин в 1831 г. женился и обосновался в Петербурге , его постоянным домашним врачом становится Иван Тимофеевич Спасский (1795-1861), профессор Медико-хирургической академии, пользовавшийся высоким авторитетом среди коллег и пациентов. В качестве семейного врача Спасский выполнял обязанности и педиатра, и гинеколога, и терапевта. После роковой дуэли поэта спасский почти неотлучно находился у постели раненого Пушкина до самой его смерти. Пушкин, безусловно, доверял своему доктору: в письмах к жене он не раз ссылается на него и, видимо по рекомендациям Спасского, дает ей советы медицинского характера. Поэт поддерживал со Спасским, разносторонне образованным человеком и интересным собеседником, и светское знакомство, бывал у него в доме. Помимо врачебной практики профессор часто выступал со статьями в медицинских журналах и писал для Энциклопедического лексикона Плюшара. Спасский разделял прогрессивные для своего времени медицинские идеи: понимал значение индивидуальной сопротивляемости организма больного, пропагандировал оспопрививание, занимался диетотерапией, лечением голодом.

Дружеские отношения были у Пушкина с Владимиром Ивановичем Далем (1801-1872), более известным не как врач, а как составитель знаменитого "Толкового словаря живого великорусского языка". Но в свое время Даль славился и как искусный хирург. Особенно удавались ему глазные операции. Пушкина связывали с Далем в основном литературные интересы, хотя не исключено, что ему были и медицинские идеи Даля, которые тот развивал в своих газетных и журнальных статьях. В качестве врача Даль выступил по отношению к поэту лишь однажды - в трагические дни после дуэли.
В последние дни Пушкина ему по мере сил оказывали помощь сразу несколько врачей. Когда раненого привезли домой, был уже вечер. К.Данзас бросился по квартирам и госпиталям искать врача, и первым, кого он застал на месте, оказался известный акушер В.Б.Шольц; тот обещал найти хирурга и вскоре привез к Пушкину главного врача придворного конюшенного госпиталя Карла Задлера. Осмотрев рану, Задлер уехал за нужными инструментами, с больным остался Шольц. Опытный доктор понял, что рана поэта опасна и, скорее всего, смертельна, но воздержался от решительных выводов до приезда специалистов. Вскоре вокруг постели умирающего собрались врачи. Кроме Задлера, хирурга средней руки, приехал Спасский, член медицинского совета Х.Х.Саломон и лейб-медик Николая I знаменитый хирург Н.Ф.Арендт, который взял на себя руководство лечением. (Позже к ним присоединились Даль, Буяльский и Андреевский.)

Николай Федорович Арендт (1785-1859) был одним из лучших врачей своего времени. В 1805 г. он блестяще окончил Медико-хирургическую академию, в 1806-1814 гг. находился в действующей армии, участвовал во многих сражениях и прошел путь от полкового доктора до главного хирурга русской армии. В 1821 г. впервые в истории русской медицины Арендту было присуждено звание доктора медицины и хирургии без экзаменов, в знак признания его особых заслуг. По свидетельствам современников, Арендт был не только прекрасным хирургом, но и добрым, отзывчивым человеком. Не удивительно, что, поселившись в Петербурге, доктор быстро завоевал огромную популярность среди горожан; удачно вылечив однажды самого Николая I, он получил в 1829 г. должность лейб-медика.
Осмотрев первый раз раненого поэта, Арендт сразу оценил всю безнадежность его положения. Уезжая, он сказал вышедшему его проводить Данзасу: "Штука скверная, он умрет". Действия Арендта в лечении раненого Пушкина впоследствии не раз вызывали несправедливые нарекания, не учитывавшие общее состояние медицины того времени. К несчастью, в 1837 г. ни Арендт, ни любой другой врач не мог бы вылечить больного, получившего столь тяжелое ранение. Врачи, ни на минуту не оставляя умирающего поэта, делали все, что могли: старались облегчить его страдания и поддерживали своим участием и заботой. Спасский, Даль и Шольц оставили свои записки о последних днях Пушкина; эти свидетельства, ценные прежде всего в отношении пушкинской биографии, имеют значение и как своеобразные документы истории медицины.

По статье "Врачи" (с небольшими сокращениями).
Источник: "Быт пушкинского Петербурга: Опыт энциклопедического словаря. А-К."

0

3

Аптеки

Началом "аптечной эры" России считается 1701 г., когда Петром I был издан ряд указов, регламентирующих аптечное дело. Было строжайше запрещено торговать лекарственными препаратами вне аптек, затем были разрешены частные аптеки (поначалу ими владели в основном иностранные фармацевты). Первая аптека в Петербурге была открыта в 1704 г., она была казенной и называлась "Главной", позднее её переименовали в "Главную рецептурную аптеку".
Аптекари сами изготовляли лекарства, пользуясь фармакопеями, изданными, как правило, на латинском языке. (Первая русская фармакопея, главным составителем которой являлся доктор Христиан Пеккен, была издана Медицинской коллегией в 1778 г. в количестве 1800 экз.) В 1789 г. был издан Аптекарский устав (на русском и немецком языках); в нем регламентировались способы приготовления лекарств, описанных в фармакопеях, и устанавливалась такса за лекарства и усляги лекарей. В своих основных положениях Устав остался без изменений и в издании 23 декабря 1836 г., но такса в дальнейшем, разумеется, менялась: ее устанавливал Медицинский совет и представлял на высочайшее утверждение. При оценке учитывались стоимость медикаментов, входящих в его состав, и трудность его приготовления. Впрочем, эти меры не мешали отдельным аптекарям непомерно завышать цены на пользующиеся спросом препараты. Во время эпидемии холеры в 1830 г. "Северная пчела" сообщала: "Весьма многие жалуются здесь, что гг. аптекари, пользуясь обстоятельствами, продают хлор чрезвычайно дорого. Жалоба основательная. <...> за полбутылки хлорикового раствора взяли в одной аптеке, почитающейся богатейшею в столице , шесть рублей, чрез несколько дней пять, а затем четыре рубля. Цена, превышающая вероятие! <...> по медицинской таксе цена за фунт хлориковой извести 1 рубль 60 коп. медью, а за унцию 60 коп., включая в это аптекарские законные проценты. Ныне в казенной аптеке продается хлор весьма дешево, а бедным дается даром..." (Северная пчела. 1830. №119, 4 окт. (заметка Ф.Булгарина)).
В 1838 г. в Петербурге насчитывалось 59 аптек, из них 11 казенных (государственных) и 48 "вольных" (частных). Государственные аптеки находились в ведомстве Департамента казенных врачебных заготовлений, входившего в состав Министерства внутренних дел. Кроме всех государственных аптек, Департаменту были подведомственны: аптечный магазин, рецептурная аптека, завод, изготовлявший медицинские инструменты, медицинское заведение на Аптекарском острове. (Существовала и должность инспектора по аптекарской части действующей армии.) Государственная важность аптечного дела подчеркивалась тем, что на аптечных упаковках красовался государственный герб Российской империи.
Работа аптекарей строго контролировалась. На каждом ярлычке (сигнатуре), прилагаемом к лекарству, надлежало обозначить: фамилию больного, фамилию медика, прописавшего лекарство, фамилию аптекаря, приготовившего это лекарство, и объяснение, как следует его принимать. Также следовало указать время, когда лекарство было прописано, когда рецепт был доставлен в аптеку, время приготовления лекарства и время отсылки его больному. Кроме того, в аптеке должны были храниться копии всех рецептов. Большинство петербургских аптек находились в центральных частях города и на Васильевском острове. В Петербургской и Выборгской частях было по две аптеки, в Рождественской, Нарвской, Каретной, Охтинской ¬- по одной. Когда Пушкин жил со своей семьей на Пантелеймоновской улице, а затем на Французской набережной, он пользовался аптекой Брунса на углу Моховой и Пантелеймоновской улиц; переехав в свою последнюю квартиру на Мойке, он стал пользоватьмся аптекой Типмера на углу Невского проспекта и Б. Морской улицы.
В отличие от современных аптек, все больше превращающихся в специализированные магазины по продаже лекарств, аптеки пушкинского времени являлись фармацевтическими заведениями, где лекарства не только хранились и продавались, но и приготовлялись. Хорошая аптека могла занимать целый дом и даже несколько построек, где располагались все ее отделения. Собственно, аптекой назывался рецептурный зал, - именно сюда приходили посетители с рецептами, выписанными врачами. Здесь хранились в небольших количествах простые или уже приготовленные препараты, из которых аптекари по рецептам составляли лекарства. На складе, в так называемой материальной комнате, хранился большой запас как готовых лекарств, так и необработанных ещё препаратов. В лаборатории, находившейся в отдельном помещении или на первом этаже дома, стояли химические печи и приборы. В специальной посуде здесь приготовлялись сложные лекарственные вещества. В сушильне, расположенной часто на чердаке занимаемого аптекой дома, высушивались и сохранялись собранные аптекарями целебные растения. В холодном подвале хранились минеральные и душистые воды, сиропы, экстракты, жирные и эфирные масла, тинктуры, эссенции, мази и пластыри. Лекарственные препараты, для сбережения которых требовалась очень низкая температура, хранились в леднике. Вблизи аптеки строился очаг или специальная плита, на которой варились, настаивались и выпаривались лекарства. Наконец, в рабочей комнате толкли, растирали и просеивали лекарственные растения и минеральные вещества. В богатых аптеках имелись отделения для хранения банок, пузырьков и других упаковок для отпускаемых лекарств.
Очевидно, что фармацевты (аптекари, провизоры и гезели - помощники аптекаря) должны были обладать обширными познаниями и высокой квалификацией. Будущие фармацевты обучались на медицинских факультетах университетов и проходили длительную практику в аптеках. (В штате аптеки обычно состояли аптекарские ученики, травники и лаборанты, получавшие здесь профессиональную подготовку). Каждая степень фармацевтического знания присваивалась на экзамене в Медико-хирургических академиях или университетах. В России аптекари обладали тем же статусом, что и врачи; в Табели о рангах им присваивались те же гражданские чины.
Лекарственные средства, продававшиеся в аптеках, были весьма разнообразны. Среди них были травяные сборы и натуральные продукты, применяемые по сей день, такие как грудной чай, липовый цвет, ревень, ромашка, камфара, касторовое масло; были пластыри, присыпки, бальзамы для детей. Казенные аптеки получали лекарственные растения из петербургского Ботанического сада на Аптекарском острове (раньше называвшемся Аптекарским огородом). В теплицах Ботанического института выращивались десятки тысяч редких растений, в том числе и лекарственных; их изучали здесь студенты-медики. Многочисленные капли, порошки, микстуры и пилюли имели, как правило, очень сложный состав, но не всегда приносили больным много пользы. Неоправданное увлечение и врачей, и пациентов дорогими и малоэффективными лекарствами обсуждалось не только на страницах медицинских журналов, но и в газетах. Автор статьи "Что есть медицина?" А.А.Иовский писал: "Любители лекарств размножились повсюду. Лекарствословие осложняется со дня на день; сложность таковая оценивается как любимая привычка... <...> На все имеются особенные лекарства, которыми наполнены фолианты и которые суть лучшая отрада для недоучившихся ученых" (Вестник естественных наук и медицины. 1828. Декабрь. С. 411). В.И.Даль признавал, что врачи "девяносто девять рецептов пишут если не вредных, то по крайней мере бесполезных, а один путный" (Северная пчела. 1832. № 128, 7 июня). Но, как и во все времена, люди верили в чудодейственные свойства назначаемых снадобий и не скупились тратить на них деньги. ("Наши блистательные аптеки суть неопровержимые свидетельницы легковерия и слабости людей..." - меланхолически отмечалось в одной из статей "Северной пчелы" (1830. № 21, 18 февр.).) Между тем лекарства стоили очень дорого, составляя заметную долю семейного бюджета. В семье Пушкина никто не страдал серьезными хроническими заболеваниями, однако в июне 1836 г. Пушкин заплатил аптекарю 170 руб. 29 коп., в июле - 183 руб. 10 коп., в августе - 118 руб. 73 коп. По тем временам это были большие деньги. Правда, в аптекарских счетах Пушкиных упоминаются одеколон, пудра, анисовая вода, губная помада, сироп для волос. Как и сегодня, в аптеках покупали не только лекарства, но и мыло, косметические и парфюмерные средства. Они также чаще всего изготовлялись самими аптекарями и служили не последним способом привлечения покупателей.
Простого народа среди этих покупателей, видимо, почти не было. Не имея денег на оплату услуг врачей и аптекарей и не испытывая к ним особого доверия, он лечился от всех болезней испытанными средствами - баней, водкой с перцем и горячей печкой.

0

4

Первые в России организации по уходу за больными

Сердобольные вдовы. В России до XIX века не существовало специальных учреждений, занимавшихся уходом за больными. Первые попытки создать подобного рода благотворительную организацию относятся к началу XIX века, когда в 1803 году при Воспитательных домах Санкт-Петербурга и Москвы были основаны Вдовьи дома. Управление ими осуществлялось почетными опекунами, а непосредственное наблюдение за призреваемыми возлагалось на настоятельниц. При этих домах были созданы отделения сердобольных вдов. Например, при общей численности 600 призреваемых в московском учреждении сердобольных было 60. Они в течение года находились на испытательном сроке, затем приводились к присяге, когда на них возлагался знак сердоболия в виде золотого креста на зеленой ленте, который они имели право носить всю жизнь, даже если покидали отделение, но оставались в самом Вдовьем доме. Для ухода за больными сердобольные командировались по очереди в больницы и частные дома. По прошествии десяти  службы им выплачивали пенсию, которая, как и знак сердоболия, сохранялась за ними до конца жизни. В петербургском доме в разряд сердобольных принимались также и незамужние дочери вдов, однако с 1887 г. прием испытуемых в этот разряд был прекращен, а по новому уставу 1892 г. разряд сердобольных вдов в Петербурге был вообще упразднен.

Свято-Троицкая община сестер милосердия. Лишь в 1844 году в великой княгиней Александрой Николаевной и принцессой Терезой Ольденбургской в столице была основана первая в России община сестер милосердия, с 1873/74 года получившая наименование Свято-Троицкая, - до этого времени она не имела названия. Руководство общиной осуществлялось дамским комитетом, а содержание ее обеспечивалось за счет процентов с капиталов великой княгини Александра Николаевны - других постоянных доходов, кроме принимавшихся от императорской фамилии и частных лиц пожертвований, не было. В общину могли вступить незамужние женщины и вдовы, обязательно грамотные, от 18-20 до 40 лет. Если сестра выходила замуж, она исключалась из общины. Испытательный срок определялся от одного года до трех лет. В функции сестер входили дежурства на квартирах и в больнице, прием больных, приходивших в общину: профессиональная подготовка женщин была сугубо практической и сводилась к знанию некоторых лечебных процедур и санитарно-гигиенических правил ухода.
В общине к середине 70-х годов XIX века существовало пять отделений: собственно сестер милосердия; испытуемых сестер; медицинское; воспитательное и четырехклассная женская школа. При общине находились женская больница (рассчитана на 52 больных: 38 взрослых и 6 детей), богадельня для престарелых сестер и аптека, где лекарства выдавались бесплатно. В воспитательное отделение (приют для детей) брались девочки-сироты в возрасте от 10 до 13 лет (всего 32 человека), умеющие читать и писать. Кроме содержания, они получали образование в женской школе общины. Впоследствии девочки по собственному желанию могли перейти в разряд испытуемых. Четырехклассная школа по своему статусу была приравнена к женской прогимназии, в ней за определенную плату училось 120 девочек; по окончании школы выпускницы получали право поступать без экзаменов в четвертый класс женских гимназий.
В среднем в общину за помощью обращалось около 20 тысяч человек. При общине состоял один старший врач и 19 докторов вне штата. Сюда часто приходил Н. И. Пирогов, присутствовавший на совещаниях комитета общины и иногда проводивший операции. Вполне возможно, что его местные наблюдения стали основой для создания будущей структуры Крестовоздвиженского сестричества.
В 40-е и 50-е годы число сестер Троицкой общины почти не увеличилось. Если в 1844 г. их было 18, то после Крымской войны (1857 г.) их стало всего лишь 24. Лишь к концу XIX века в сестричество входило 80 человек. 42 года (с 1844 по 1886) во главе этой организации стояла одна и та же настоятельница - Е. А. Кублицкая, которую позднее сменила Б. А. Абаза.
Режим работы сестер был довольно суровым. Только 21 сестра отслужила срок до 5 лет, 24 человека - от 5 до 10 лет, девять - от 10 до 20, семь - от 20 до 30 и лишь три сестры - более 30 лет.

Троицкая община и по форме, и по духу многое заимствовала у женской монастырской жизни, так как в российском государстве, в отличие от Западной Европы, учреждений подобного типа не существовало. Как особое явление община сестер представляла нечто весьма специфическое в консервативной по духу России, где к любым начинаниям всегда относились с большим подозрением, поэтому до поры до времени новый вид женского служения вынужден был развиваться в русле уже существовавших традиций - Троицкая община и не могла быть никакой иной как только полумонашеской, в этом смысле она станет прототипом для ряда других, но далеко не всех сестричеств, изначально тяготевших к полумонашеским уставам. Эта характерная черта деятельности общин, претерпев значительную эволюцию, сохранится вплоть до начала XX века.

Никольская община. Следующая организация по уходу за больными возникла уже в Москве по почину княгини Софьи Степановны Щербатовой и замечательного врача, положившего всю свою жизнь на служение больным, Федора Петровича Гааза, 1 апреля 1848 года, во время эпидемии холеры. Сестричество находилось в ведении Дамского попечительства о бедных, созданного С. С. Щербатовой. Первоначально община была устроена близ Бутырской тюрьмы, в которой трудился Гааз, - в доме Гурьева по Долгоруковской улице, напротив церкви святителя Николая. Возможно, с этой церковью и было связано название новой организации - Никольская община, которая, впрочем, могла быть наименована в честь императора Николая I. Первой настоятельницей стала Анастасия Павловна Щербинина. Устав общины был утвержден Николаем I 5 октября 1848 г. Сестры ухаживали за больными в Первой городской больнице и больнице, учрежденной Гаазом для чернорабочих, впоследствии названной в честь императора Александра III. При общине находился сиротский приют. Сестры контролировали действия сиделок, читали больным душеспасительную литературу и вообще заботились об их спокойствии и утешении. Кроме того, они узнавали о состоянии бедных больных, находившихся у себя дома, с целью оказать им пособие из средств Дамского попечительства. По желанию частных лиц сестры могли отпускаться для ухода на дому. К весне 1863 г. в сестричество входило около 70 человек. Вообще история этой первой московской организации восстанавливается с большим трудом, так как ее архив сгорел в конце 50-х годов XIX века.
Известно, что сестры Никольской общины вместе с вдовами петербургского и московского Вдовьих домов прибыли в Крым за 8 месяцев до отъезда туда первого отряда Крестовоздвиженской общины, то есть ранней весной 1854 г., в сопровождении некоего майора Гракова, бывшего полицеймейстера Петербургского вдовьего дома: при отправлении сестер на войну императрица вручила им металлические кресты на зеленых лентах. Следующий отъезд состоялся, видимо, вместе с сестрами Крестовоздвиженской общины, о чем свидетельствует переписка великой княгини Елены Павловны с княгиней С. С. Щербатовой, но подробных сведений о Никольском отряде, к сожалению, не сохранилось.
В 1879 году последние двенадцать сестер Никольской общины были переведены в Лефортово, составив особое Лефортовское отделение. Община как таковая перестала существовать, однако в 1914 году, с началом Первой мировой войны, она была восстановлена.

0


Вы здесь » "Дворянские легенды" » ЛИТЕРАТУРНЫЙ САЛОН » Тема медицины в 19 веке


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC