"Дворянские легенды"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "Дворянские легенды" » ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ » У самых вод раскатистой Невы...


У самых вод раскатистой Невы...

Сообщений 1 страница 50 из 281

1

http://www.touristterminal.ru/upload/medialibrary/252/zqkmuwyqcbdfxly%20efgouuue..jpg
Время года: Зима
Дата: 4-12 января
Время действия: Дни и ночи.
Место действия: Петропавловская крепость, Невская куртина, камера №9
Участники: Все желающие
Краткое описание  действия (не менее трёх строк):
Ветра вой и волн свирепость,
Всё видала, всё снесла
Петропавловская крепость,
Тучи рвущая игла.....
Как хитро придумал кто-то
В недалёкой старине:
В синем небе позолота,
Казематы в глубине.

Отредактировано Владимир Корф (11-06-2015 21:01:47)

0

2

Камера была в четыре шага в ширину и восемь в длину. Голые каменные стены, влажные от постоянной сырости с реки, и неприятно осклизлые на ощупь сходились наверху в полукруглый арочный потолок. В верхней торцевой стене, располагавшейся ближе к дверям - зловонная ниша с отхожим местом была завешена рогожей а в нижней, обращенной на юго-восток - было окно, выходившее на Неву. Нижняя часто окна была замурована наглухо, и диагональный вал штукатурки поднимался снизу вверх гладким скатом к оставленной под самым потолком верхней части окна, утопавшей в арочном проеме стены. Частый переплет окна, забранного к тому же снаружи крепкой решеткой пропускал свет так плохо что даже в самый светлый полдень в камере царил полумрак, в чем Владимиру еще предстояло убедиться.
Узкая кровать, с тонким шерстяным одеялом брошенным на металлическую основу вместо матраца была придвинута изголовьем к стене и привинчена к полу. Стол - небольшая столешница наглухо прикрепленая к стене рядом с изголовьем кровати - не имел ножек.
Крепкая, окованная железом дверь с окошком на уровне глаз, позволяющим  следить за арестантом денно и нощно.
И больше ничего.
Узники в крепости приносили не много хлопот своим надзирателям. Крепкие, окованные железом двери почти никогда не отпирались. Окошко в них на уровне глаз позволяло в любое время дня и ночи следить за арестантом, а также подавать ему еду и лампу не утруждая себя возней с замком.
Настоящим наказанием здесь - для всех и постоянно было - одиночество. Не нарушаемое даже приходом надзирателей. Разве что к тем что еще находился под следствием приходили для допросов - да и то не слишком часто. А все остальное время - одиночество и тишина, нарушаемая лишь звуком капающей где-то воды. Шагами в коридоре. Визгом петель на дверном окошке. Арестант не должен был общаться даже с надзирателем. Не должен был видеть лиц, слышать голосов. Альфой и омегой этого заключения становилось заключение в плену собственной личности. Собственных мыслей. Собственного ушедшего прошлого и отринутого навеки будущего. В бесконечном и неизмеримом "сейчас"
Ни книг. Ни бумаги ни перьев. Ни тени возможности отправить или получить письмо. Ни лиц. Ни голосов.
Ничего - кроме одиночества. Бесконечного как молчание могилы.
В тягучих минутах в которые растягивалось время.
В звуках собственного дыхания и ударов сердца.
В непреодолимой решетке собственного разума.
Немудрено что многие очень скоро его лишались.

Камера

http://i039.radikal.ru/1106/75/3546df0cdae4.jpg

Отредактировано Владимир Корф (23-07-2015 15:42:06)

+1

3

Сколько он так простоял в неподвижности - как вошел и остановился посреди камеры с высоко поднятой головой и заложенными за спину руками, после того как на двери лязгнул засов и загремели запираемые замки? Он не знал. Он почти не слышал как удалялись шаги. И не ощущал ничего.
Совсем ничего.
Не было ни отчаяния, ни тоски, ни сожалений, хотя они возможно придут после. Ни чувств, ни мыслей. Ни надежд, ни ожиданий, ни облегчения - которых наверное уже и не стоило ожидать. Ни даже безнадежности.
Ничего.
Словно тело обратилось каменной статуей, и даже душа застыла в небытии.
И летели над ним минуты, как над могильным крестом проходят облака, дожди и ветра - не затрагивая его отстраненного, бесчувственного, мертвого одиночества.
Минуты ли? Или часы? Странным и чудовищным состоянием было - когда лязг замка отсекает все. Жизнь, надежду, будущее.... абсолютно все.
Здесь, в пустой камере не осталось почти ничего. Лишь стоявший в неподвижности молодой человек с невидящим взглядом - еще сутки назад в это же самое время шутивший с тестем, покачивая на колене четырехлетнего малыша, и смотревший через стол в серо-голубые глаза, лучившиеся бесконечным счастьем.
Ее глаза. Два прозрачных омута любви и радости. Он читал в них ее душу - с самого первого взгляда. Видел в них и горе, и безысходность и тоску. И глубокое, безнадежное, отчаянное одиночество под маской беззаботной веселости и силы. Видел в них и отчаяние и надежду. И сомнения, и страх. И тепло...и нежность... Он видел эти глаза заполняющимися слезами - и зажигающимися лукавством. Видел их потемневшими от гнева и посветлевшими, становящимися почти прозрачными когда она тонула в его любви, возносясь на вершины блаженства.
Ее глаза - отчаянные, полные ужаса, безнадежной мольбы - он видел лишь три часа назад. Когда она так пыталась казаться сильной...
Я люблю тебя - всхлипнула еле слышно в его сознании безнадежная тоска ее голоса, простонало отчаянием - Я люблю тебя...
И пронзительная боль прошила сердце, сжала, скрутила обрывая дыхание, прошибая насквозь от груди до позвоночника - отчаянным, не сказанным, не выкричанным, не вырванным из собственной души, немым, оборванным криком, воплем, ревом - задохнувшимся на вздохе и обсеченным под корень. Одним лишь именем...
Даша!
Даша......

Невидящие, неподвижные глаза закрылись и каменная неподвижность что свела все тело, стянула плечи и спину в привычной офицерской выправке стянулась куда-то в центр груди, сдавливая сердце. Сильнее. Сильнее.... 
Он не произнес ни звука, и не почувствовал ничего, когда подкосились ноги и каменный пол с размаху ударил по коленям. И сознание сомкнулось отсекая душу от всего что когда-либо волновало ее - в прошлом ли в будущем. От всего - кроме темноты и пустоты... в которых он продолжал видеть лишь ее глаза.
И текли, текли над ним бесконечные минуты.
Когда открылось окошко в двери и чья-то рука поставила на откинутую створку жестяную миску с каким-то варевом, за дверью послышалось шушуканье. Только он, все так же стоявший на коленях посреди камеры там же где и упал, не двинувшись после этого ни на миллиметр, с закрытыми глазами, ослепший и оглохший для всего остального мира этого сейчас не слышал.
Потому что не было ничего.

Отредактировано Владимир Корф (12-06-2015 01:10:13)

+2

4

Заскрипели петли дверного окошка. Чья-то рука убрала миску с нетронутой похлебкой, и закрыла дверцу. Этот звук наконец-то вывел Владимира из забытья. Он огляделся, словно впервые поняв где очутился, и попытался встать. Какое там - ноги так онемели что он не мог разогнуть колен. Сколько же он так простоял - он не мог бы сказать. Но за мутными стеклышками окна все еще был блеклый зимний день.
Что ж. Была пора осмотреться в камере и попытаться тут устроиться. Предаваться безмолвному отчаянию не было смысла. К тому же... пока ничего не произошло особо страшного. Камера как камера, ничего особенного - внушительно заявил он сам себе, старательно отгоняя мысли о будущем. Раз уж все случилось - то остается только идти дальше
Наконец он с трудом поднялся на ноги, и принялся расстегивать пальто в котором приехал. У арестантов отбирали все вплоть до белья, и выдавали лишь тюремное, но ему пока оставили прежнюю одежду. Впрочем он ведь еще подследственый. Снимая пальто он обвел взглядом стены, нишу завешенную рогожей, и остановился на окне. Почти под потолком. Высоко, хотя вытянув руку он мог бы наверняка дотянуться до светлых квардатиков стекла. Здесь не было холодно, но сырость пропитывала стены так, что каменная кладка влажно поблескивала. Постельного белья, подушек и одеял не полагалось - одно единственное тонкое одеяло - проще говоря обыкновенный тонкий шерстяной плед покрывал металлическую сетку основы вместо матраца, и более на ней не было ничего. Он развернул снятое пальто и набросил его на кровать - горловиной к изголовью и а нижней кромкой - к изножию. И хотя это разумеется не одеяло, но ему доводилось на Кавказе спать и в куда худших условиях. К тому же из снятого и свернутого в несколько раз сюртука получилась неплохая подушка.
Оставшись в одной рубашке Корф обошел вдоль стен, невольно ощупывая массивные камни из которых они были сложены. Верхняя торцевая стена в одном углу которой была ниша с отхожим местом оказалась почти горячей, и лишь приглядевшись он понял что в самом углу из стены выступает металлическая боковина и и часть верхней поверхности обычной чугунной печурки. Повидимому она была вмурована тут в стену одним боком в его камеру, другим - в соседнюю, а дверца для загрузки в нее угля - выходила в коридор располагаясь аккурат между двумя камерами. Удобно, кто спорит. Хотя... время не перевалило и за три пополудни а жар от печки шел нестерпимый. Любопытно - всегда ли тут так топят? Впрочем навряд ли. Сколько же угля потребляла бы крепость если бы позволяла себе постоянное отопление.
Сделав полный круг по камере Владимир вернулся к окну, чтобы обследовать его повнимательнее. Частый переплет делил оставшуюся незамурованной верхнюю часть окна на маленькие стекла в три ряда. Он насколько мог вытянул вверх руку и без особого труда достал до нижнего стекла. Только вот подтянуться к окну не получилось -уцепиться было не за что, и в камере не было ничего на что можно было встать.
Ну что же.. камера с видом на Неву, без вида на эту самую Неву. Будем удовлетворяться тем что из моего окна расстилается великолепный вид, а уж то что посмотреть на этот вид -маловероятно, это уже дело шестнадцатое.
На этом нехитрый обход и закончился. Вновь обводя взглядом каменные стены, Владимир с усмешкой подумал что если пробудет тут достаточно долго - то запомнит наизусть каждый камень, каждую щербинку и каждую трещинку, каждое плесневеющее пятно и каждый комочек замазки, кое-где выступающей между камнями.
и не зная чем заняться он вновь пустился в обход камеры. Четыре шага. Восемь. Четыре. Восемь. Впрочем кровать не позволяла совершить полный круг. Немало верст предстояло ему накрутить по этому нехитрому каземату. На то чтобы в подробностях изучить камеру - ушло не более четверти часа. И лишь теперь он понял - в чем именно жестокость заключения здесь. Чтобы отгонять навязчивые мысли - требовалось хоть чем-то себя занять. Но заняться тут было решительно нечем. Он опустился на кровать, оценивая степень жесткости металлической основы. Основа оказалась не прогибающейся под весом человека сеткой а твердым переплетением металлических полос, абсолютно плоским и твердым. Ну что поделаешь - в который уже раз он пожимал плечами. Последней он осмотрел дверь, окошечко в ней - сейчас закрытое, и заметил что оно сделано таким образом что открыть его изнутри невозможно. Впрочем да и зачем? Сквозь это окошко едва-едва проходила миска с едой. Это вызвало некий блеклый интерес - скорее для порядка и для того чтобы занять свой мозг мелочами еще хоть на пару минут - И чем же тут кормят?
Но и это прошло. На весь осмотр, на подробнейшее исследование камеры у него ушло не более четверти часа. А время все текло.
Владимир вздохнул, и сев на кровать опустил голову на руки, скрещенные на столе. Мысли умеют сводить с ума, а ничего кроме мыслей у него сейчас не было.  Большей частью - мрачных, хотя загадывать на будущее в бесполезных попытках предвидеть и спрогнозировать - было бесполезно. Поэтому он думал о доме. О Даше. Что там сейчас происходит, что они делают. В том что его арест постараются сохранить в тайне он не сомневался, иначе... Его передернуло - что стало бы с детьми тогда.
А Даша? Где она сейчас, что делает? Зная свою жену, Владимир ни на йоту не сомневался что она либо уже едет в Петербург, либо приедет в ближайшие часы. Хотя... чем бы это помогло им обоим? Но во всяком случае с ней Елагин, пообещавший поддержку.
Господи, пусть у него получится поддержать в ней мужество, и хоть немного успокоить.
Мысли о том что им разрешат видеться - ему даже в голову не пришли, он слишком хорошо знал, что свидания в крепости разрешались лишь раз - после вынесения приговора. Ну... что ж, значит еще хоть раз я ее увижу  - размышлял Корф, все еще стараясь сохранить трезвой голову и удержаться на той грани отстраненного рассудка куда он кое-как выполз. И гнал, гнал от себя мысли о том где она, что с ней и что с ней будет потом. Гнал, но уже знал что они вернутся. И будут возвращаться снова и снова - в бесполезном мертвом молчании камеры мысли раздерут сознание на части, едва только он хоть на мгновение им это позволит.

+2

5

Блеклый зимний день сменился сумерками. Из угла, куда выходила чугунная боковина печки послышались чудовищные удары, многократно усиленные тишиной и эхом. Владимир вздрогнул от этого звука и невольно зажал уши. Кто в нее так колотит и главное - зачем? Стража? Или обитатель соседней камеры? И как это следует понимать? Через какое-то время он понял смысл этого грохота - стенка печки стала остывать. Только теперь он понял что в камере стало неприятно дышать. Сквозь неплотно проваренные швы корпуса, печка раскалившись до предела - ужасно чадила, выбрасывая в воздух немалый угар, и до сих пор он его не замечал, лишь потому что вообще не ощущал ничего вокруг. Печку погасили. Повидимому это главное занятие арестантов - постараться не задохнуться когда печка горит и постараться не промерзнуть когда она загашена. Ну что же, какое-никакое а занятие.
Он снова опустил было голову на руки, чтобы вернуться к своим прерванным мыслям, в которых снова был там, в поместье, с Дашей, в их лучшие минуты. Ему придется долго перебирать в памяти драгоценности своих воспоминаний, если он не хотел сойти тут с ума.
А он не хотел.
Загрохотал засов снаружи, звякнули ключи, с щелчком открылись замки. Владимир удивленно поднял голову. Кто это там? Для следователя слишком рано... или нет?
Вошедший человек был невысок, светловолос и довольно неопрятен на вид - мундир казался выцветшим, волосы всклокоченными, лицо опухшим. Но вот глаза светились необыкновенным торжеством. Что-то очень знакомое было в этих глазах, и лишь спустя несколько минут, в протяжении которых пришелец сверлил Владимира довольным взглядом он наконец узнал.
- Андрей?
Мужчина лишь усмехнулся. 
- Я самый. Знаешь, Корф, есть Бог на небе.
Только теперь Владимир вспомнил слова Воронова - то что он рассказывал ему еще на свадьбе. Верно... Серж ведь упоминал что Никольский теперь смотритель Невской куртины. И невеселая усмешка дернула губы.
- С бакенбардами тебя не узнать. Зачем пожаловал? Смотрителю не полагается навещать заключенных просто так.
- А кто тебе сказал что я пожаловал просто так? -  Никольский прошелся по камере и остановился прямо напротив Владимира, держа одну руку на рукояти сабли а вторую уперев в пояс - Пришел поделиться своей радостью. Вот уж неслыханная удача, я едва глазам своим поверил, увидев тебя под конвоем. А ты-то на меня даже не взглянул. Еще бы, тюремные крысы не подходящая компания для такого героя как ты. Ну теперь ты станешь крысой поприземистее.
Корф лишь пожал плечами
- Хочешь свести со мной счеты? Валяй, ты тут хозяин
- Счеты? - в хохоте потрепанного поручика прозвучало издевательство - Ты слишком хорошо о себе думаешь. Нет, я хочу насладиться зрелищем. И буду наслаждаться им сколько угодно. Как это патетично - Владимир Корф за решеткой. В моей куртине. В моей, Корф! Ты понимаешь что это значит?
- Это значит что мне придется выслушивать твои бредни по сто раз на дню? - арестант фыркнул - Надо попросить перевода в карцер.
- Зачем это? - Никольский вполне натурально удивился - Мне гораздо приятнее видеть тебя здесь. Теперь ты каждый раз получая еду будешь спрашивать себя - а не помочился ли я в твой суп. А я, поверь, не премину это делать! Я теперь с тобой вообще могу сделать все что захочу, слышал? - он подался вперед, опираясь одной рукой о столешницу и прошипел в самое лицо Владимира * - Я долго ждал. Даже не надеялся. Боялся что ты подохнешь на какой-нибудь дуэли до того как я с тобой расквитаюсь!
Корф смотрел на своего тюремщика молча. Тот наклонился вплотную. От него разило дешевой выпивкой и тушеной капустой. Воронов был прав - Андрей сильно опустился. И к давней враждебности теперь присоединилась тупая озлобленность тюремной крысы.
- Ты только это хотел сказать? Или приступишь к делу прямо сейчас? - наконец спросил он ровным голосом
- Все такой же гордец, да? Пытаешься сделать вид что ты тут по-прежнему герой? - Никольский шипел постепенно заводясь собственными словами - Нет уж, Корф. Ты арестант, и целиком в моей власти. И поверь, я тебе все припомню. Только не обожаемые тобой дуэли. Ты теперь мой! Моя псина, которую я по своему желанию могу покормить а могу отстегать арапником! И незачем на меня так смотреть! За то что ты сделал - я бы вечность тебя на кусочки раздирал, а потом обратно склеивал. И я отыграюсь!
Господи, почему те кто слабее нас, заполучив над нами власть - так любят упиваться громкими словами? Наконец Владимиру это надоело
- Так начинай отыгрываться если желаешь. А если нет - то пошел вон! Твои угрозы не стали ни страшнее ни умнее.
- Может быть - самокритично отозвался смотритель, и кривая, язвительная улыбка перекосила и без того нервно изгибающийся рот - Только вот они стали гораздо, гораздо реалистичнее. Впрочем сейчас оставляю тебя в покое. Поразмысли над моими словами. Может быть тогда все-таки опустишь долу свой вздернутый нос, иначе однажды утром ты найдешь его отрезанным.
Владимир ничего не ответил, и откинувшись назад лег навзничь на койку, заложил руки за голову и закрыл глаза, явно показывая что не намерен продолжать разговора. Смотритель несколько секунд молчал а потом расхохотался
- Так будет даже интереснее. Эти камеры и не таких ломали, Корф. Ты хочешь спать, я вижу? Очень, очень хорошо. Поспи, потому что я пока немного занят, а потом мы продолжим наш занимательный разговор. - он направился к двери, и когда она открылась, уже выходя оглянулся -
- И внимательнее приглядывай за своим супом. А ну как и правда неровен час обожрешься моей мочи. Конфуз выйдет.

И хохоча он вышел. Дверь захлопнулась, лязгнул засов.
Владимир открыл глаза, глядя в потолок. Угрозы Никольского прошли словно бы мимо его сознания. То есть он конечно их слышал и запомнил каждое слово, но это было словно по ту сторону глухой ваты окутавшей его вокруг. И как-то отстраненно он понимал что действительно смотритель обладает почти безграничными возможностями сделать жизнь заключенных невыносимой. Но и это сейчас не касалось его души.
Текли минуты. Складывались в часы. В камере полумрак сменился сумерками, а потом и вовсе непроглядной чернотой.
Окошко в двери скрипнула и на нем показался ужин - ломоть хлеба, кружка с кипятком и маленькая, чадящая лампа.
Не хотелось ни вставать, ни двигаться, ни говорить. Он чувствовал себя словно предмет меблировки и каменное отупение все никак не отпускало его. Но встать все же пришлось.
При мысли о еде его замутило, и хлеб остался нетронутым, а вот кружку Корф выпил залпом, не заботясь тем что кипяток обжег ему язык и нёбо. И взяв лампу вернулся к кровати.
Поставил лампу на стол. Сел, и уставился на огонек. Он пытался нарисовать себе мысленно в пламени свечи - Дашу. Детей играющих у камина. Репнина и Воронова. Волконского, Елагина, Демидову - пытаясь представить что сейчас они делают. Но мысли снова и снова возвращались к жене. Рваные, бессвязные, скорее на уровне ощущений нежели мыслей - безумным сопереживанием он не видел вокруг себя влажных каменных стен, а лишь хотел представить - где сейчас она. Кто с ней рядом. Что она делает и о чем думает...
Господи, поддержи ее... Поддержи что бы ни случилось...
Лампа горела. Ночь входила в свои права. На сырых стенах выступили вначале капли, собиравшиеся в ручейки и вскоре уже текло со стен, растекаясь неопрятными лужицами по полу.Где-то в глубине крепости послышались крики. Лязг замков. И снова крик - дикий, полный животного ужаса. Кто знает кто это был...
Владимир смотрел на лампу пока в ней не выгорели те жалкие ложчки масла которые выдавались арестантам. Потом наступила глубокая ночь.
Самая долгая ночь в его жизни.

* Андрей Никольский

*http://lamcdn.net/lookatme.ru/post_image-image/O_U7M7BMA-vluyD-xSlBEA-article.jpg

Отредактировано Владимир Корф (12-06-2015 14:32:10)

+2

6

Ночь тянулась бесконечно. В глухой тишине камеры, в темноте которую лишь слегка разбавлял мутный свет ущербной луны пробивавшийся сквозь маленькие стеклышки окна. Лампа уже давно погасла, а ночь все длилась и длилась. Тишину нарушал иногда мерный звук шагов по коридору, да изредка доносившиеся откуда-то полуистерические крики, хохот и вой. В этих камерах, приговоренные к одиночеству и безмолвию  сходили с ума слишком часто, потому что не имея ничего кроме собственного рассудка и мыслей отчаявшиеся люди тонули в собственном разуме как в океане, лишенном берегов.
Владимир то сидел за столом, то поднимался, обходя кругами камеру, водя рукой по истекающим водой камням и проводя потом ею по лицу, чтобы холодное влажное прикосновение отрезвило тот сухой жар безнадежной бессонницы, который сжигал ему глаза. Круг за кругом, вслушиваясь в звуки собственных шагов, и отсчитывая время по ударам сердца. А где-то там, за крепкими стенами крепости наверняка мается бессонницей Даша... или спит и видит его во сне. Он вспоминал прошлое заключение - совсем коротенькое, в одну только ночь, которую они с Репниным провели за беседой. Собственно теперь он понимал почему их тогда бросили в темницу вместе. Их просто не предполагалось содержать долго - вот и отправили в первую попавшуюся камеру, чтобы пустить в расход на следующий день. А теперь он тут - в одиночке, и даже не в государевом бастионе, в котором их содержали в первый раз, а в изолированной и отдаленной от Кронверкского берега - на самой противоположной стороне крепости Невской куртине. В одной из тех камер что часто становились могилами для своих постояльцев. Но.... В прошлый раз его терзала горечь. Горечь за одиночество, мысли об отце который забыл его, который возможно возненавидит его и не простит даже в случае его смерти...
Как же он был глуп тогда. Он не сознался Репнину - но его жалила горькая ревность - к тому же Репнину, за которого за стенами крепости беспокоилась хотя бы сестра. А за него - ни одна живая душа. И тогда, перед расстрелом , когда разрешили свидание - Натали пришла к брату. А к нему не пришел никто. Отец не прислал даже записки в полслова. Ни прощания, ни благословения сыну перед казнью. До чего ему тогда было тяжело. Знать что вот ты, живой человек, и через час умрешь. И на земле не останется никого кто вспомнил бы о тебе, кто поставил бы свечу за упокой души и помянул бы хоть одним добрым словом. Жуткое чувство бесконечного одиночества и собственной ненужности, чувство родом из бессонных ночей детства и невыплаканных злых слез мальчишеской обиды. Тогда, оно резало душу без ножа, но.... До чего он тогда был глуп.
Как же он не понимал одной простой вещи. Думая о себе тогда - он был хотя бы свободен от беспокойства за близких, потому что близких у него по сути и не было.
А сейчас? Ни камера, ни одиночество, ни неизвестное и скорее всего беспросветное собственное будущее его не слишком заботили.
Лишь про них он думал неотступно. Про Дашу и детей. В темноте разбавленной тусклым лунным светом, то нарезая круги по камере, то укладываясь на жесткую, холодную кровать он видел смеющееся лицо Алешки, слышал смех Егора прыгавшего на Велесе, видел Сашеньку с разбега взлетающую в его объятия и сбивчиво, торопливо, жестикулируя рассказывавшую о каких-то своих приключениях... Видел Михаила, его серьезные глаза с такой редкой иногда но такой драгоценной вспыхивавшей в них смешинкой. Едкий ироничный тон Демидовой и ее мудрые, всепонимающие глаза. Лучистый взгляд Волконского, его добродушный раскатистый смех. Суровое спокойное лицо Елагина...
и Дашу...
Закрывая глаза в тщетных попытках заснуть или вновь открывая их и в который уже раз поднимаясь с койки - он видел всадницу в синей амазонке, летящую на вороном жеребце по раскисшему ноябрьскому выгону, видел ее рассыпавшиеся по спине волосы и ласковый жест с которым она подносила его ладонь к своей щеке, видел лукавых бесенят в ее глазах, видел вновь ее, обнаженную на черной медвежьей шкуре у камина, и ее взгляд подернувшийся дымкой. И казалось стоило ему лечь - он вновь ощущал ее голову на своем плече и ладошку прижатую к сердцу. И сама тянулась рука, ложась на грудь чтобы прижать ее ладошку покрепче.. а под ладонью ощущал лишь холодный шелк рубашки.
Часы - бесконечные и томительные. И туманный серый рассвет наконец вползший в камеру, когда он стоя прислонившись к холодной стене под окном следил как блеклое серое пятно расползается по отступающей темноте на противоположной стене. И молчал... молчал слушая стук собственного сердца, шаги караульных и постепенные звуки просыпающейся крепости. А в глубине куртины снова слышались крики и чей-то безумный смех

+2

7

Громада крепости с уходившим в небеса шпилем,увенчанного ангелом,приближалась слишком медленно.Казалось кучер  специально натягивает вожжи или же вместо молодых скакунов,экипаж тянут старые клячи,не понимающие чего от них вообще хотят.Она ехала туда собственно даже не надеясь получить разрешения на свидание с мужем.Крестный ни раз упоминал,что это запрещено.Но вдруг получится?Вдруг позволят?Хоть на минутку его увидеть,прикоснуться,сказать хоть пару слов,что она здесь,рядом,а не в далеком Двугорском.Взгляд так и блуждал по крепости -он где-то там,так близко и так недосягаемо.
Колеса загрохотали по мосту,громада наконец поглотила их,пропуская на свою территорию.Что было дальше она плохо помнила,мысли понеслись вскачь,словно шальные,наперегонки с забившимся сердцем.Очнулась она,когда крестный положил ей руку на плечо у какой-то двери.Оглядевшись Даша вздрогнула и невольно поежилась.Как,когда и с кем успел князь договорить об их встрече со смотрителем куртины,она понятия не имела,но упросила его отпустить ее одну.Может ей ,как женщине,удастся упросит его?Все же не звери же здесь ,наверное, служат.Правда рассматривая мрачный коридор,она понимала почему можно было предпочесть Кавказ со всеми его опасностями крепости.Бросив взгляд на крестного,Даша прошла в открывшуюся перед ней дверь кабинета и осмотрелась.

0

8

Кабинет оказался крошечной каморкой с высоким сводчатым потолком, все пространство в которой занимал большой, заваленный бумагами стол, набитый какими-то прескриптами и папками шкаф с открытыми полками и два стула. Один - простой, деревянный, неудобный даже на вид, стоявший перед столом явно предназначался для посетителей, и второй - с гнутой спинкой и мягкой обивкой казался в этой непритязательной обстановке принцем крови случайно заглянувшим в деревенский трактир. На этом-то стуле и сидел сейчас невысокий мужчина лет двадцати семи, светловолосый с пышными бакенбардами и широко расставленными глазами. Никольский изрядно похорошел по сравнению со вчерашним днем. Сознание того что его давний враг сейчас находится в полной его власти заставило его изрядно зауважать собственную персону. А потому мундир был очищен, волосы вымыты и приглажены светлыми волнами над широким лбом, и даже осанка изрядно поизмявшаяся за годы беспросветного ощущения собственной неудавшейся жизни - начала вновь приобретать подобие офицерской выправки. Три маленькие звездочки на эполетах свидетельствовали о том что сей страж находится в чине поручика и судя по всему пребывает в состоянии душевного подъема. Он с наслаждением попивал крепкий черный чай из большой кружки и закусывал по-солдатски кусочками сахара. На вошедшую даму он посмотрел равнодушно, но оценив взглядом ее туалет, изящные руки явно не знавшие черной работы, и уложенные в простую прическу - но блестящие и густые волосы - поднялся с места. Просительница-то она просительница, иначе зачем бы ей сюда являться, да явно из благородных.
- Никольский Андрей Данилович, поручик. - отрекомендовался он и указал ей на стул напротив стола. - Чем могу служить?

0

9

-доброго утра,господин поручик-улыбнувшись скорее по привычке,чем из искреннего радушия,поздоровалась Даша,проходя в каморку,гордо именуемую кабинетом.Почему-о называть свое имя ей не хотелось,словно стены каморки могли его испачкать.Но быть откровенно не вежливой-навлечь на себя лишнюю антипатию со стороны смотрителя-баронесса Дарья Михайловна Корф-Опускаясь на  стул,она чувствовала себя явно не ловко,не имея ни малейшего понятия,как себя вести,что говорить и как вообще нужно поступать в таких вот ситуациях.Окольными путями?Не зная человека это глупо.Напрямик?И получить такой же прямой отказ.А впрочем...-мой муж арестант крепости,и я хотела бы просить Вас о дозволении увидеться с ним

0

10

- Корф? - Никольский усаживался как раз на свой стул , да так и застыл полусогнувшись еще не успев сесть, и опираясь одной ладонью о край столешницы. Разве у Корфа была сестра? - пронеслось изумленно в мыслях но последующие слова все прояснили и вспыхнули такой ослепляющей радостью, что ему на секунду стало жарко. Жена!!! Корф - женат?! Немыслимо! Ну-ка, ну-ка, посмотрим что она такое...  Он изобразил на лице приличествующее почтительно-вежливое выражение и наконец усевшись за свой стул сдвинул в сторону кипу бумаг, и заговорил вежливо и почти доброжелательно - Увы, Дарья Михайловна -но ведь правила содержания в крепости не допускают ни свиданий ни переписки. Свидание разрешается лишь после вынесения приговора, перед приведением оного в исполнение.

0

11

-я понимаю-медленно кивнула Даша,не сводя глаз с поручика.Чему он так обрадовался?Ей казалось,что подобные просьбы должны раздражать-наверняка он их по нескольку раз  на дню слушает ,а может и отчаянные,истеричные требования-но ведь в каждом правиле есть своя лазейка или исключение

0

12

- Хмм, хммм, - Никольский опасливо оглянулся на дверь, словно бы пытаясь сквозь нее увидеть не подслушивает ли кто и посмотрел на просительницу с явно пробудившимся интересом, он подался вперед, опираясь предплечьями о стол и произнес нараспев - Исключения... положим теоретически возможны. Но ведь прознай об этом кто - мне несдобровать. Это зависит от того насколько вы заинтересованы, мадам Корф!

0

13

-значит прознать об этом не должен никто.Не хотелось бы навлекать гнев на Вашу голову,господин поручик-чуть прищурила глаза Даша,сложив руки на темно-серой юбке и понизив голос вслед за ним-но ведь в Ваших силах помочь любящей женщине увидеть своего мужа хотя бы на минуту?

0

14

Светлые дуги бровей взлетели. Ай да мадамочка! Знает чего хочет и идет напролом. Ишь ты "любящая женщина". Надо же! От сознания того что у него появляется еще один рычаг воздействия на Корфа Никольский снова просиял, расправив плечи и словно даже стал выше ростом.
Он постучал согнутым указательным пальцем по столу, и поинтересовался сощурившись
- В силах то возможно и моих. Но вот в моих ли интересах? Такой риск... К чему мне это? Я вовсе не хочу потерять свою должность и пойти под трибунал.

0

15

-кто не рискует...-чуть пожала она плечом со скользнувшей по губам улыбкой-можно превратить риск во вполне оправданный.Назначить риску цену,что бы появился и интерес

0

16

Ой как откровенно! А ну как ее сейчас саму в охапку да и в камеру, за попытку подкупа должностного лица при исполнении. - Никольский явно наслаждался ситуацией, хотя на его широком лице светилась лишь вполне понятная заинтересованность - Потешился бы вечерком... А потом бы Корфу рассказал подробности. Уммммм..... его взгляд скользнул по ее дернувшемуся плечику, беззастенчиво раздевающим взглядом окинул всю фигурку и едва заметно пожал плечами - Хотя... Разве что чтобы Корфу насолить. Слишком уж худенькая, подержаться не за что.
А вслух поинтересовался, вновь постучав пальцами по столешнице и понизив голос - как и полагается должностному лицу склоняющемуся к нарушению долга
- А какова по-вашему цена риска? Согласитесь - смешно бы мне самому назначать цену за собственную шкуру. Она мне - не представляете дорога, поскольку единственная. Но я готов выслушать ваше предложение

Отредактировано Владимир Корф (12-06-2015 16:28:59)

0

17

-Не вижу ничего смешного.Именно Вам,Андрей Данилович,лучше всех это известно,а потому и решать только Вам.-отозвалась Даша,пристально глядя на поручика.Интересно,в крепость специально подбирают таких мерзких людей?Вот вроде хорош собой,офицер,но что-то в нем ясно говорило,что человек он не хороший,с гнильцой.А может она сама уже себе надумала?Относиться нормально к человеку,у которого в арестантах муж,к тому же который ее к нему не пускает,явно набивая себе цену.А может...поиздевается вот так да и скажет свое последнее "нет"?Что ж надежда умирает последней

0

18

- Хмм, хмм... видите ли... баронесса - выговорив последнее слово Никольский не удержался от улыбки - Буду с вами откровенен. Я довольно неплохо знаю вашего супруга. Мы одно время состояли в одном полку, на Кавказе. И не могу сказать что испытываю к нему симпатию. Ваш супруг, простите за прямоту - низкий и вероломный человек. Он совершил поступок который превратил ровные когда-то отношения в чертовски нехорошие. А потому и оказывать услугу ему я быть может и согласился бы, но цена боюсь покажется вам непомерной.

0

19

-никогда не поверю,что личная антипатия помешает Вам,офицеру,помочь слабой женщине-не среагировав на брошенное в сторону мужа обвинения,ответила Даша-но тем не менее я готова выслушать Вашу непомерную цену

0

20

- Мне нет дела до слабых женщин, баронесса. Но свидание с женой - это такой подарок который арестант вроде вашего мужа не заслужил. Корф нанес мне тяжкое оскорбление - глаза Никольского стали злыми и колючими, он подался вперед и понизил голос - Он обесчестил мою сестру, юное, невинное дитя. Сделал ей ребенка и отказался признавать это! И оказать ему услугу - ему, не вам, я согласен лишь за равноценную плату.

0

21

Вот это уже пропустить мимо ушей не получилось.Обесчестил сестру?Не признал ребенка?Вздор!Он не мог так поступить,это точно знала!Но какой же злой,колючий,пронзивший до мозга костей взгляд был у этого человека.Такой по желанию не сделать.Ему действительно нанесли смертельную обиду,но вот в то,что это сделал Владимир она не могла поверить.Попросту его сестра не была невинным созданием,а ребенка решила повесить на него,он отказался и...Да,вот так все и было.
-и что же Вы понимаете под равноценной платой?-довольно холодно поинтересовалась Даша,глядя в колючие глаза поручика

0

22

- А надо пояснять? - Никольский откинулся на спинку стула, не отводя от нее все того же колючего взгляда. - Честь его жены взамен на честь моей сестры. Хотя и это было бы не равноценно, вы, в отличие от моей сестренки - не девица. Вот моя цена. Или платите или подите прочь, я не заинтересован подставлять свою шею пытаясь помочь государственному преступнику который к тому же еще и подлец

0

23

-Вам подобрали идеальное место для службы,Андрей Данилыч.Крепость наилучшее место для крыс и шакалов-холодно и ровно произнесла Даша,не отдавая себе отчета в том,что уж лучше бы ей промолчать.Посмей ты сказать нечто подобное,будь Владимир на свободе.Язык бы не повернулся,скованный страхом.А теперь почувствовал себя Богом.Ничего.Он выйдет отсюда,а тебе гнить здесь заживо в собственной желчи. Бросив на коменданта презрительный взгляд,Даша вышла из каморки и сразу направилась к выходу.Здесь ей искать нечего,но она еще найдет способ пройти к мужу.Пожалуй теперь,она закопает собственную гордость и ненависть,но попросит об этом Александра.
Елагин шел за крестницей молча,спрашивать было не нужно,итак понятно,что поездка прошла в пустую.Пока карета отъезжала,Даша взглянула на крепость,отодвинув шторку и подавив вздох Мы увидимся,родной,обязательно

0

24

Рассвет принес облегчение. Тяжелые своды камеры, в темноте словно давившие на голову вновь стали видимы и поднялись вверх, где им и положено было находиться. Вместо давящей тишины, нарушаемой лишь далекими воплями стали слышны звуки пробуждающейся крепости. Тяжкие шаги караульных, сменявших посты, грохот тележки по коридору, скрип петель в дверных  оконцах, лязг жестяных мисок и кружек. Откинулось окошечко и в его двери, и чьи-то руки в перчатках поставили на откинутую створку миску с каким-то коричневым варевом в котором торчала стоймя ложка с дважды перекрученным стеблом, кружку с кипятком и ломоть хлеба поверх нее. Немного погодя те же руки поставили на створку жестяной же кувшин и положили узкий кожаный футляр.
Владимир у которого все тело мучительно ныло после тяжело проведенной ночи подошел к двери, перенес все принесенное на столик, и с отвращением поглядел на коричневое варево. Собственно в еде он был неприхотлив и в армии приучился есть все что угодно - хоть вареную упряжку хоть борщ из подножного корма. Но его по-прежнему мутило при мысли о еде, да и вчерашние намеки Никольского не прошли даром. Впрочем один раз он все-таки ковырнул ложкой, и поднес ее к носу, но отвратительный запах  подгорелой каши сваренной казалось на фотогене а не на воде заставил желудок сжаться в таких болезненных спазмах что он едва не согнулся пополам. Впрочем хлеба было достаточно - и он оказался вполне свежим. Ржаной вкус приятно кислил на языке, и Корф запивал его кипятком смакуя его словно лучший чай. По телу разлилось тепло. В футляре оказалась бритва, и он улыбнулся, раскрывая ее. Блеклый зимний свет блеснул на острейшем лезвии прокатившись по нему холодным и равнодушным бликом. Странно, но ощущение острой стали в руках всегда почему-то успокаивало, хотя никакой практической пользы кроме бритья эта бритва ему принести не могла - даже если бы он и не дал слова Бенкендорфу - все равно здравый смысл удержал бы от любых безумств. В кувшине оказалась вода, хоть и ледяная. Что ж и это неплохо. Он плеснул воды на ладонь, отер щеки и шею и прикрыв глаза принялся бриться наощупь, как собственно доводилось на том же Кавказе множество раз. Возможность чем-то себя занять, какие-то обыкновенные действия приносили такое, ни с чем не сравнимое облегчение, что он почти забыл о том что находится в крепости. Пара тонких порезов сбоку под челюстью были неизбежной платой за бритье холодной водой и без пены, но это было так мало за такую восхитительную возможность, что он их даже не заметил.
Растягивая каждое движение он отнес обратно на откинутую створку и кружку, и миску с нетронутой кашей и бритву в футляре, и посмотрел как те же безликие руки забирают все это и вновь запирают дверцу.
И время потекло по-прежнему. Затихли вновь все звуки, кроме редких шагов караульного по коридору и бессвязных выкриков какого-то бедолаги. Он прислушивался к ним, пытаясь уловить в них какой-то смысл. Размышлял о всякой ерунде - например о том - кто этот несчастный и зачем он кричит. Просто ли от отчаяния или попросту сошел с ума. Цеплялся разумом за любую подворачивающуюся деталь - чтобы не погружаться вновь в эту беспросветную пучину собственных тягостных чувств. Он наворачивал бесконечные круги по камере - то опускаясь на кровать, то снова вскакивая. И хотя бессонная ночь и сутки проведенные лишь на хлебе и воде должны были бы порядком истощить его силы - боевая выучка и возраставшее час от часа нервное напряжение напротив словно подстегивали его.
Ближе к середине дня он почувствовал жар. Печку затопили с самого утра, и пламя ревело где-то в чугунной глубине. Металлическая стенка раскалилась так, что даже проходить мимо нее стало невыносимо, и из неприметных щелей дурной сварки стал вновь пробиваться коптящий черный дым, и отвратительный запах нагретого железа. Минута, еще одна, четверть часа, час, другой, третий.... дышать становилось все тяжелее - жар от накалявшейся печи сводил с ума, воздух становился удушливым и подняв глаза к высокому потолку он не удивился, увидев вместо каменного свода ровную клубящуюся темную мглу. Он слышал истории про задохнувшихся чадным угаром пленников. И хотя его камера по счастью имела высокий потолок - угар становился почти невыносимым. Стало тяжело ходить, кружилась голова и не раз и не два он останавливался, придерживаясь за стену и вновь продолжая свой бесконечный путь по кругу, до тех пор пока наконец тяжесть в груди не охватила сердце привычной уже каменной хваткой, вызывая дрожь и слабость во всем теле.
Возвращая посуду после завтрака он оставил при себе жестяной кувшин в котором оставалось еще немного воды, и пил, пил теперь почти беспрерывно, но легче не становилось. По вчерашнему примеру заключенного из соседней камеры он постучал жестянкой по печке в надежде что ее погасят, но видимо ее гасили лишь к определенному часу вечера, и ничего не произошло
Голова кружилась все сильнее, в глазах мутилось, Владимир цеплялся за стену, стараясь отойти от печки подальше, как можно ближе к окну, чувствуя как подгибаются ноги и понимая что еще немного и он попросту сползет на пол. Если бы можно было открыть окно... Да какое там - маленькие стеклышки были намертво схвачены частым переплетом и не имели петель.
Жестяной кувшин был все еще зажат в руке и с усилием дотянувшись до окна Корф с силой ударил донышком кувшина по крайнему стеклу нижнего ряда. Оно треснуло, но устояло. Еще несколько ударов - и оно раскололось на три крупных осколка. Привстав на цыпочки он с усилием выковырял их из рамы, и сполз по стене на пол от облегчения - в маленький проем хлынул свежий, прохладный, восхитительно чистый морозный ветер с Невы. Он все еще сидел на корточках привалившись затылком к стене и свесив между колен жестяной кувшин,  с наслаждением от которого казалось сотрясалась грудная клетка вдыхая посвежевший воздух, и глядя на то как вытягивает чад через отверстие. Прошло казалось много часов прежде чем он окончательно отдышался и смог подняться, не шатаясь и твердо стоя на ногах. Разбив и освободив тем же манером и второе стекло - второе в нижнем ряду, по соседству с первым он осторжно подобрал осколки, тщательно собрал даже мельчайшую стекольную пыль и выбросил все это в отхожее место. Из отверстий немилосердно тянуло холодом, зато можно было спокойно дышать, не рискуя при этом задохнуться словно крыса в дымовой ловушке. И он с наслаждением стоял под окном запрокинув голову и с полузакрытыми глазами вдыхая этот восхитительный воздух пахнущий рекой и снегом..

+2

25

Тишина. Тишина и пустота. В невозможности занять себя хоть чем-нибудь, тягостный плен собственных мыслей который подступал навязчивым роем и охватывал пронзительной тоской воспоминаний и мучительных образов. Бесконечный круговорот из прошлого и будущего, каждая секунда извлекаемая мыслями из воспоминаний окрашивалась теперь каким- то новым восприятием, потому что кроме них не было ничего. Единственным разнообразием в этой камерной жизни оказались моменты когда заключенным раздавали еду, и утренне-вечерняя смена караулов, которые он теперь узнавал на слух хотя провел в камере всего лишь полторы сутки. Но вместо меланхолии, черной тоски и безысходности - в нем теперь росло какое-то странное нервное возбуждение, когда любая мысль приобретала остроту, каждая трещинка, каждое пятно плесени на сырых камнях каземата воспринимались четче и ярче, и глухое, неосознанное нечто бурлило в нем словно вот-вот готовый пробудиться вулкан. И хотя Корф всеми силами старался удерживать это странное состояние - оно все росло и росло, поднимая дыбом волоски на руках, подгоняя сердце словно хлыстом, быстрее и быстрее. И он беспрерывно ходил и ходил по камере, потому что казалось стоит ему сесть хоть на минуту - и его разорвет на части. В окошко иногда заглядывал кто-то и так же беззвучно исчезал, но он не особо видел это, потому что не останавливался, а все ходил и ходил, наворачивая версту за верстой, в какой-то отчаянной надежде истощить наконец снедавшее его возбуждение, растратить невесть откуда берущиеся силы, чтобы рухнуть наконец на кровать и заснуть хоть ненадолго. Тщетно. Мысли были необычайно ясно и сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, представая каждая его глазам во всей полноте красок и объема - словно выхваченные из жизни, замершие на долю секунды - но реальные, живые настолько что казалось - протяни руку и можно будет дотронуться. Владимир вновь задыхался - на этот раз уже не от угара, дыхание словно стремясь угнаться за лихорадочно колотившимся и словно наливающимся свинцом сердцем стало быстрым и поверхностным. Круг, круг, круг, еще один, еще.... Если бы он спросил у видавших виды стражников - ему сказали бы что подобное возбуждение - обычная реакция для людей определенного темперамента - которая следует за глубоким потрясением и в свою очередь рано или поздно сменяется падением в глубочайшую меланхолию. Но он ни у кого ничего не спрашивал. Возможность двигаться казалась ему единственной возможностью уцелеть, не разорваться сейчас на тысячу клочков, и он наворачивал круги, словно пытаясь убежать от собственных мыслей, которые настигали его словно океанские волны.
Уже давно стемнело, и печку погасили. В открытое окошко вновь подали ломоть хлеба с кипятком и лампу. Лампу он поставил на стол, хлеб сжевал прямо на ходу, запив его водой, и вернул кружку на створку оконца. В разбитые секции окна стал вползать холод, но разгоряченный, словно бы кипящий, мозг его не ощущал, в нем шла какая-то лихорадочная, бесполезная, бесконечная работа и он цеплялся за каждую пролетавшую мысль лишь сейчас осознав что похоже как никогда в своей жизни близок к безумию.
Надо было остановиться и успокоиться, но стоило ему остановиться как он вновь начинал задыхаться. Странный парадокс, но дальше убегать было нельзя, Владимир вдруг со внезапной ясностью понял что если так продлится еще немного - то завтрашнее утро для него не настанет, что его мозг попросту перегорит и вспыхнет бесполезным факелом, либо разорвется сердце. И тогда - все окажется бессмысленным.
Он заставил себя остановиться и закрыть глаза, пережидая. Нервное возбуждение достигшее максимума и требовавшее выхода - теперь не находило его - бешеный выброс адреналина погнал сердце в таком ритме, что он невольно сжал грудь кулаком и запрокинул голову стремясь успокоить дыхание, вдохнуть воздуха, этого холодного воздуха с Невы, успокоить собственный взбесившийся организм... Что же это такое.. Ведь всего полторы сутки здесь. Как же люди выдерживают годами? Надо приспособиться, нельзя так идти на поводу у собственного подсознания.
Корф заставил себя сесть на кровать и казалось несколько долгих часов - не думать ни о чем. Долгими вдохами и выдохами, цедя сквозь зубы выдыхаемый воздух, и стараясь привести в порядок взбудораженное сознание - он запрещал себе малейшие мысли о том что сводило его с ума. Завтра. Он сможет думать обо всем этом и завтра и послезавтра. Но только не сейчас. Он отсчитывал время по медленным выдохам. И мало-помалу, медленно, слишком медленно - но опасное возбуждение стало ослабевать, затихая, отходя куда-то вглубь.. и оставляя после себя непреоборимое ощущение усталости.

+2

26

Уже была ночь, когда на двери загрохотали замки. Корф сидел на кровати опустив голову на скрещенные на столе руки. В камере чувствовался свежий воздух, но было довольно прохладно, и он накинул сюртук на плечи поверх рубашки.
Таким его и нашел Никольский, явившийся покуражиться над узником. Но на его первые шпильки Владимир никак не отреагировал - словно бы спал. Попробовав то один то другой подход, смотритель, наконец пустил в ход оружие которое приберегал еще с сегодняшнего утра.
- У тебя хорошенькая жена, Корф - небрежно произнес он, прислоняясь спиной к стене и извлекая из кармана миниатюрную табакерку. Захватив понюшку он поднес ее к левой ноздре, вдохнул и блаженно щурясь чихнул несколько раз подряд. Потом прочистил нос и с ехидной издевкой посмотрел на узника. Тот медленно поднял голову, глядя на своего тюремщика с непониманием. Хорошенькая жена? Даша? А он-то откуда знает?
- Да-да, она приходила сюда - меланхолично ответил Никольский на его невысказанный вопрос, набирая в щепоть вторую понюшку - Просила свидания с тобой. Ты рад?
Владимир медленно поднялся на ноги, пронзительно глядя на него из-под спутанных, сбившихся на лоб волос, но по-прежнему молчал.
- Да... забыл сказать. Она у тебя добрая. И так любит тебя, да? Прям на все готова ради твоего блага. Вот выпросила свидание с тобой. Завтра я ее к тебе приведу. - Никольский нюхнул табаку, чихнул и утерев нос с издевкой посмотрел на Корфа. - Ну, что ты так смотришь? Ну, да, я согласился, она была очень... убедительна. Хоть и не полагается водить жен к арестантам, да еще к таким как ты, но... после такого - плевать, приведу. А-а-а-апчхи!
Он щелкнул табакеркой и усмехнулся. Владимир все еще не произнес ни слова но медленно делая шаг за шагом стоял теперь в какой-то паре метров. Никольского это впрочем не пугало - он был при сабле и пистолете, в коридоре за стеной меряли шагами каменные плиты трое караульных, чем мог ему навредить один безоружный пленник, который теперь целиком и полностью находится в его руках, со всеми потрохами.
И отвечая на мрачный взгляд смотритель легко мотнул головой
- Ну что ты набычился! Подумаешь, обычное дело. Ну да, отдалась в уплату за свидание и что тут такого? Она кстати хороша, но не совсем в моем вкусе. Я люблю дамочек поупитаннее, а твоя - тьфу, подержаться не за что. Но для разнообразия - очень даже ничего. Короче заплатила она так щедро что завтра, так и быть, приведу. Достанется и тебе от щедрот ...
Он не договорил. На протяжении всей этой речи Владимир казался совершенно спокойным, хоть и поблескивало что-то в потемневших до черноты глазах, и Никольский не уловил момента, когда он вдруг сделал шаг вперед.
Сокрушительный удар в челюсть, в который Корф вложил весь свой вес сбил смотрителя с ног, заставив его как-то нелепо крутануться в воздухе прежде чем рухнуть на каменный пол. В падении он еще умудрился довольно ощутимо удариться о низ стены и несколько секунд не мог прийти в себя, едва не лишившись сознания, и пытаясь разглядеть хоть что-то за полыхнувшими перед глазами искрами в темных кругах. Но прийти в себя он не успел - руки Корфа схватили его за грудки, вздернули на ноги легко как котенка, и прежде чем он успел хотя бы открыть рот или поднять руку - новый удар - крепче и точнее прежнего швырнул его уже не на пол а на каменную стену, ударившись об которую затылком Никольский едва не потерял сознание. Он не успел увидеть третьего удара от которого перед глазами вспыхнуло обжигающее солнце и наступила мгла.

Отредактировано Владимир Корф (12-06-2015 20:35:19)

+2

27

Сознание возвращалось медленно, с пульсирующей болью в голове, вкусом крови во рту и саднящей челюстью. Никольский сел, протирая затылок, и потрогал языком зубы изнутри. Корф сидел на койке, прислонившись спиной к стене, вытянув одну ногу по служившему ему матрацем шерстяному одеялу и спокойно опустив руку на вторую - поднятую и согнутую в колене. Он наблюдал за тем как смотритель приходит в себя с неподвижным словно бы каменным лицом, и это казалось еще более оскорбительным. Смотритель оперся о стену, поднялся на ноги, с удивлением обнаружив что ноги дрожат, извлек из кобуры пистолет и сделав несколько шагов к койке направил в упор в лицо узнику. Владимир не пошевелился, глядя на него все с тем же пронзительным выражением которого он не понимал, но от которого подспудная, давняя ненависть Никольского вырастала теперь до неизмеримых величин.
Сцена затягивалась. Корф не делал ни одного движения, и это распаляло смотрителя все больше и больше - он впервые понял что ненависть может причинять почти физическую боль.
- Чего же ты ждешь? - спокойный голос узника наконец нарушил тишину. - Стреляй.
Чего бы только не дал сейчас поручик за то, чтобы нажать на курок и увидеть как череп этого наглеца разлетится кровавыми ошметками от выстрела в упор. Его жгло как огнем, но.... как объяснить потом - зачем он пристрелил узника, да еще которого арестовывал сам Бенкендорф. А шеф Третьего отделения абы кем не занимается. А ну как под трибунал потом за самоуправство? Конечно можно было бы представить как если бы Корф был убит при попытке побега, но в таком случае пуля должна попасть в спину а не в лоб! Да еще и этот голос, спокойный ,словно насмехающийся, провоцирующий. Никольский едва не зарычал  и размахнувшись с силой ударил узника рукоятью пистолета по лицу. Удар пришелся по виску и скуле - голову отбросило назад и вбок, Корф без единого звука повалился набок, едва успев удержаться рукой за край койки иначе свалился бы с нее головой вниз. И медленно, не сразу, но все же стал выпрямляться, хоть и с закрытыми глазами и подняв пальцы к виску. Никольский очень надеялся что и у него сейчас в глазах те же черти пляшут. Но этот удар не принес облегчения, особенно по тому что узник словно бы ожидал его, и не выказал ни страха ни даже попытки защититься. Таких вот упрямцев хотелось сбить прикладом на пол, и месить ногами до тех пор пока из них не выбьется вся эта тупорылая гордость, пока это вызывающее молчание не сменится визгом, униженными просьбами о пощаде, насладиться утробным воем человека превратившегося в полураздавленного червя, и всего этого - хотелось сейчас, сию секунду от Корфа!!!
А Владимир словно издеваясь - уже открыл глаза, опустил руку и подняв голову на своего тюремщика вскинул бровь. Насмешка во взгляде едва не заставила Никольского нажать на курок
- Ты... ты пожалеешь об этом, Корф! - прорычал он наконец. - Бенкендорф узнает...
- Правда? - в голосе Владимира была неприкрытая издевка - Ну так иди к нему и пожалуйся, что безоружный арестант отделал тебя как щенка, несмотря на твое вооружение.
Никольский уже открывший было рот осекся. Действительно - худшего позора и не придумаешь. Так и должность потерять недолго. Мало того что позволил себя отколотить так еще и жаловаться побежал - да засмеют же!
- Ничего-ничего - проговорил он наконец - Я и без Бенкендорфа найду на тебя управу. Ты у меня кровью умоешься, это я тебе обещаю! Умолять о пощаде будешь!
- Жду с нетерпением - зло сощурился Корф - А пока - пошел вон!
Удивительно, но он послушался. Кипя от ярости, заходясь от гнева - Никольский бросился вон из камеры, чувствуя что еще немного и никакие доводы разума не удержат его от того чтобы пристрелить наглеца! А пуля в голову теперь казалась ему малым наказанием, к тому же за это можно было ответить. Ничего... у смотрителя тюрьмы много способов воздействия... много....

Отредактировано Владимир Корф (12-06-2015 21:36:25)

+1

28

Даша не верила в происходящее до тех пор,пока экипаж не остановился на мосту.О таком варианте она даже не думала,зато подумал Елагин и ,пользуясь тем,что дежурит его товарищ,не преминул воспользоваться прямо сегодня.Выйдя из экипажа,она тенью скользнула вдоль стены крепости,Третье окно...Она его видела  с берега.Вот только до окон еще добраться надо.Стена казалась нескончаемой,а обледенелая дорожка,уходящая в лед,сковавший Неву,никуда не приведет.Поворот,Даша остановилась перевести дыхание и прислушалась,правда не слышала толком ничего от тяжело-колотившегося сердца.Что будет в случае,если ее заметят она не знала,но как-то не предавала значения.Только бы добраться до окна.Снова поворот,простирающаяся вокруг мгла,слева покрытая льдом ширь Невы,справа высокая стена,было сложно поверить в то,что за ней сидят люди,а еще сложнее,что там сейчас Владимир.Так...вот...все верно.Вот эта стена,от ворот,которые она еле различала в темноте окно девятое,а вот отсюда,от угла третье.Первое...второе...
- Чего же ты ждешь?  Стреляй.
Даша застыла,как вкопанная.От звуков родного голоса сердце заколотилось так,словно готово было пробить грудную стенке,каменную стену,только бы добраться до него.Она даже не сразу поняла,что именно он сказал,и только через вечность тишины осознала страшный смысл.Больше никто ничего не говорил ни он,ни невидимый собеседник,выстрела тоже не было.Что там происходит?!
- Ты... ты пожалеешь об этом, Корф!Бенкендорф узнает...-разобрать удалось через слово,а голос был слабо знакомым
- Правда? Ну так иди к нему и пожалуйся, безоружный арестант отделал тебя как щенка, несмотря на твое вооружение.
Арестант....зачем?!Он подрался?Точнее избил?Кого?Зачем?!
- Ничего-ничего - Я и без Бенкендорфа найду на тебя управу. Ты у меня кровью умоешься, это я тебе обещаю! Умолять о пощаде будешь!-от голоса бросило в дрожь,теперь она его узнала.Мерзкий шакал Никольский собственной персоной.
- Жду с нетерпением.А пока - пошел вон-даже у нее по спине мурашки пробежали.Вот бы сейчас увидеть лицо этой крысы!
Лязг двери был слышен даже здесь.Интересно почему такая слышимость?!А он ее услышит?До окошка наверху она даже допрыгнуть бы не смогла,что бы стукнуть,а под рукой не было ничего.Тишина теперь была с обеих сторон,было страшно ее нарушать,но еще страшнее тянуть время,быть замеченной и уйти так и не дав о себе знать.
-Владимир-негромко позвала она,вздрогнув от звуков собственного голоса,а потом оглянувшись,снова подняла голову и повторила громче-Владимир

0

29

Тишина последовавшая за лязгнувшим засовом на двери была оглушительной. Корф откинул голову к стене прикрывая глаза. В виске болезненно пульсировало, но это была ерунда. Никольский конечно этого так не оставит, но его это не особенно волновало. Убить его он не осмелится, так что пусть изощряется коли охота. По крайней мере теперь он был спокоен - по сравнению с диким возбуждением едва не сведшим его с ума сегодня днем все остальное казалось не значащим. Нельзя позволить себе рехнуться. А для такой цели и вражда с надзирателем тоже вполне подходящее занятие.
Он с наслаждением вдыхал холодный воздух когда услышал чей-то голос, зовущий его по имени. Слабый, едва различимый. Безошибочно узнаваемый... Он едва заметно улыбнулся, не открывая глаз. Даша. Из каких глубин памяти голос может звучать так явственно? Словно наяву. Зов повторился и он вздрогнув открыл глаза. Камера была пуста, вокруг никого, как и следовало ожидать. Что это такое? Галлюцинация? Или... нет, каким чудом он мог ее слышать... неужели...
В той оторванности от мира в которой он пребывал ему самое дикое предположение казалось правдой и сейчас душу захолонуло такой страшной, безумной, лишающей рассудка догадкой что он едва перевел дыхание.
Нет. Нет.... не может быть....
- Даша? - неуверенно спросил он в пустоту и сбросив ноги с койки встал, озираясь - точно в бреду или безумии... окликать бесплотный голос позвавший его по имени... ужас сковал душу так что казалось он больше в жизни не вымолвит ни слова. Но все же удалось, и он позвал громче
- Даша!

0

30

Услышал!Господи,услышал,спасибо!-переведя дыхание,что бы не мешало выговаривать слова,она привстала на носочках,положив ладошку на стену
-Владимир,я здесь,внизу,родной мой-так тихо,спокойно,позволить эмоциям взять верх можно потом,сейчас слишком дорога каждая секунда-я была у смотрителя,но меня не пустили.Ты...ты как?-Господи,какой же глупый вопрос,как он может быть?!Запертый как зверь в клетке!

0

31

Облегчение... облегчение такой силы когда взвинтивший его было страх вдруг растаял - что он едва устоял на ногах. Теперь он явственно слышал что голос доносится от окна. Господи, как же она пробралась туда! Что если ее заметят?!
Владимир опрометью кинулся к окну, подпрыгнул, ухватившись за перекладину между двумя выбитыми стеклами и с усилием подтянулся вверх. Перебросив одну руку за окно он вцепился уже не в раму а в чугунную решетку, которой окно было забрано снаружи, и перебирая ногами по арочной боковине и штукатурному валу замурованного окна поднялся под самый потолок,так, что выбитые стекла оказались на уровне его плеча. Снаружи было темно, луна еще не взошла, а ему после тусклого но все же света лампадки темнота снаружи представлялась кромешной. Только вот долго так не провисишь... Он с силой вжался спиной в одну боковину окна, уперся ногами в противоположную, и покрепче удерживаясь правой рукой за чугунную решетку снаружи - дополнительно вцепился левой в переплет окна, силясь поднять голову так, чтобы через дыры на месте выбитых стекол увидеть что делается снаружи.
- Ты.... ты здесь? Я не вижу тебя... Даша.... голос оборвался и он тихонько засмеялся представив насколько абсурдна ситуация и вместе с тем - ощущая себя легким как перышко от невероятного, неожиданного счастья.

0

32

-я здесь,я здесь!-с трудом удалось сдержать готовый взлететь до крика голос.Не вижу?Естественно,окно же под потолком.Или он пытается?Тогда надо...Она стала пятиться назад,отходя от стены,увеличивая расстояние.Ступив на лед реки,она остановилась и с опаской осмотрела стену.Постояв полминуты,вернулась назад-я не могу отойти от стены далеко,меня могут увидеть.-прижав к стене ладошку,словно могла почувствовать  его тепло сквозь ледяной холод,запрокинула голову вверх,прислушиваясь

0

33

Здесь? Где? Он до боли в глазах всматривался в темноту и вдруг... темный силуэт скользнувший на белый фон льда. В крови словно закипело шампанское лопаясь пузырьками, он едва не сорвался вниз когда восторженно дернулся увидев ее . Не так высоко.... Он чуть передвинул ноги, покрепче вжимаясь в боковину и с силой ударил локтем по третьему стеклу - первому во втором ряду. Осколки брызнули по стене, и он до самого плеча высунул руку наружу, опуская ее как можно ниже через нижнюю ячейку рамы и пытаясь через верхнюю увидеть ее уже внизу. Дотянется ли... хотя бы до кончиков пальцев.... по сути это было неважно, она была здесь и у них было лишь несколько минут, - и надо было столько... столько
Но вот почему когда столько нужно сказать, столько всего на душе - слова не идут на ум
- Даша.... Господи, родная моя. Нельзя тебе тут быть, охрана заметить может. - его пальцы словно оглаживали воздух над ней- Родная, моя, любимая... тебя не пустят ну и Бог с ними. Я люблю тебя!

0

34

Машинально вскинув руку,она отшатнулась,когда осколки полетели вниз.Что он делает?Ах...но как...
-пустят...я обязательно,что-нибудь придумаю,обещаю.Я написала сегодня Александру,он ведь поможет.И...-голос прервался,сердце заходилось в спазмах.Никогда их ничто не разделяло.Даже когда он умирал от ранения,когда она боялась за его жизнь в саду.А тут...стена,решетка,Господи.Подобрав юбки,она наступила на выступ в стене,каким-то чудом удерживаясь на обледеневшем камне.Прижимаясь всем весом к стене,она осторожно приподнялась на носочке,отведя вторую ногу назад для баланса и вытянула руку вверх,касаясь его руки кончиками пальцев-я люблю тебя-опустив руку,она стянула с нее перчатку,и вытянула вновь,держа ее в пальцах и касаясь его руки

0

35

Пальцы ее были холодными а прикосновение - теплым. Как такое может быть? Только вот ничто на свете не было бы сейчас сладостнее этого касания - когда они едва-едва могли соприкоснуться кончиками пальцев
- Александр, конечно поможет... только вот стоит ли тебе сюда приходить. Ей-богу апартаменты скучные, а вот соседи попались интересные. - он попытался пошутить - У тебя все хорошо? С кем ты приехала?

0

36

-никогда не поверю,что ты предпочтешь  интересных соседей собственной жене-чуть сдавленно ответила Даша,едва не соскальзывая с выступа.От прикосновения кончиков пальцев,по телу,скованному двое суток,пробежало тепло-с крестным,он сейчас здесь...там у моста-отвечать на вопрос хорошо ли она не стала.Лгать,что все хорошо?А если правду?А по сути,он ведь имеет ввиду нет ли каких проблем и прочее,а значит-да,со мной все хорошо.Не волнуйся обо мне.Слышишь?Мы тебя ждем,все.И Аринушка со мной молится,и горничные и экономка-Господи,что ты за бред сейчас несешь!Приведи мысли в порядок!Хочется сказать столько всего,а вместо этого выходит какая-то глупость!Опустив руку,встряхнув,она посмотрела на перчатку  и ,скрутив ее,снова потянулась вверх,вкладывая в его пальцы-так...я буду ближе

0

37

Его пальцы схватили воздух когда ее рука ушла куда-то вниз, он отчаянно вжался плечом в раму окна, подошвы заскользили по боковине арки, чувствуя что еще немного и он свалится вниз он потянулся снова, слепо, не глядя и почувствовал в пальцах теплый тканевой жгут.
- Ты всегда рядом! А я с тобой...радость моя... все будет хорошо  -Ухо уловило какое-то движение в коридоре - тяжелые шаги нескольких человек и он торопливо зашептал - Ко мне идут. Уходи, уходи родная! Я люблю тебя! Люблю!!!
Владимир торопливо выпорстал руку обратно, повис, удерживаясь на чугунном пруте решетки и мягко спрыгнул вниз. - как раз в то самое мгновение когда лязгнул засов на его двери и заскрипели петли. Он едва успел отвернуться к окну, и спрятать за пазуху тот мягкий предмет который получил от нее - у него не было времени даже разобрать что это такое.
Дверь распахнулась, в камеру неторопливо вошли трое. Никольский и еще двое надзирателей. Владимир же успевший спрятать теплый замшевый комочек спокойно повернулся к ним лицом.

0

38

Нет,еще секунду...Но рука исчезла из окна,а она соскользнула таки с выступа,чудом не разбив о выступ лоб,а лишь оцарапав ладонь и ударившись коленями о лед.Торопливо поднявшись,она бросила взгляд на окно и заспешила к мосту,уже не останавливаясь,не переводя дух.За спиной словно выросли крылья,но казалось,если остановится то рассыпется на сотни ледяных осколков.Поворот и снова бег.Увидит ее кто-то  с крыши не увидит...Не важно.Она его слышала,она касалась его  руки.Возможно ли прийти сюда еще?Не опасно ли?Конечно опасно.Проскользнув один раз,можно попасться на второй.Да и товарищ крестного не каждый день дежурит.Но все эти мысли улетучивались тут же,едва возникали.Не пугала даже,громада реки справа от нее,безмолвная,мертвая,белесая.Она слышала родной голос,говорила с ним...
Экипаж взялся из ниоткуда,вместе с Елагиным.Спрашивать он пока ничего не стал,усадил ее в экипаж,и тот стремительно понесся через Петровский мост.

0

39

- Пришли пожелать мне спокойной ночи, господа? - спокойно поинтересовался Корф обводя взглядом всех троих. Да, Петропавловская крепость ломала своих заключенных тишиной, уединением, одиночеством. И он едва не поддался этому страшному очарованию - когда метался сегодня по камере, ощущая как вскипает мозг и как вот-вот готово лопнуть сердце. На этом фоне бешенство овладевшее им после слов Никольского и похоже перераставшее в серьезную свару с надзирателями могло показаться едва ли не спасительным средством. Хотя конечно приятного сулило мало. Уж слишком довольная физиономия была у смотрителя и слишком уж мрачная у остальных двоих.
- Руки! - коротко приказал один из надзирателей - тот что был пониже ростом, пухлощек и лыс. Владимир молча протянул руки вперед, готовясь к тому что сейчас их ему свяжут. Живо вспомнилось то, первое заключение. Репнин кидающийся на охранников отобравших платок Анны. И он, разумеется поддержавший друга, хотя правое плечо со свежей раной явно не предрасполагало к драке. Тогда их связали, и он провел почти всю ночь в попытках ослабить или содрать веревку, тогда как Мишель сидел так спокойно, будто стянутые запястья ему ничем не мешали...
Он вдруг так ясно увидел перед собой эту картину, Репнина который смеясь наблюдал за его попытками ослабить веревку и рассуждал. Он даже услышал смеющийся голос "Ты никак надумал бежать чтобы сказать Николаю о том что он неправ?"
Едва заметная улыбка тронула губы при этом воспоминании - как нельзя более неуместная в этой ситуации. Что собственно и доказали надзиратели - ему в один момент заломили руки за спину, скрутили запястье к запястью поперек спины и через минуту он услышал лязг.
Тяжелые ручные кандалы без цепи - жесткий восьмеркообразный браслет надеваемый на оба запястья сразу и намертво фиксирующий руки. Неровные острые края кандалов моментально впились в запястья, в плечах заныло. Владимир заскрипел зубами ,выпрямляясь  и с презрением глядя на Никольского. Кандалы. Что дальше?
Тот повидимому довольный процедурой, удовлетворенно кивнул, обошел вокруг него, почти ласково провел рукой по выкрученному назад плечу, поправил воротник рубашки - ни дать ни взять любящая мамаша, и останавливаясь прямо перед ним пропел мягко
-Я предупреждал тебя, Корф. Не взыщи, но придется поучить тебя дисциплине.
Сильный удар носком сапога по коленной чашечке заставил Корфа тяжело упасть на колено. Второй пришелся по лицу, в кровь разбивая губы, третий по животу, Глухо охнув он пытался увернуться - но какое-там, стянутые назад и скованные тяжелой железякой руки мешали двигаться, лишали равновесия, не давали возможности увернуться или защититься.  Владимир неловко повалился набок едва успев отвернуть лицо к полу и скорчиться чтобы защитить пах - но через минуту это утратило всякое значение, и на него обрушился град тяжелых, едва не вышибающих дух ударов - каблуками и мысками кованых сапог, одновременно и по очереди, по животу, груди, спине, ногам, снова и снова, безостановочно, бесконечно. Во рту полыхнуло вкусом крови, ослепляющая боль слилась в один сплошной ком, и удары воспринимались уже какими-то вспышками,  он до хруста стискивал зубы думая лишь об одном - молчать, молчать, молчать! Секунды - века-минуты, вспышка, вспышка, вспышка в темноте перед глазами, когда невозможно вздохнуть и сознание рвется в клочья - до бездонной пропасти. До беспамятства.
- Полегче, полегче господа... - Никольский едва остановил вошедших в азарт надзирателей, когда заметил что узник уже даже не дергается в ответ на удары. Лысого пришлось удержать за плечи. Он наклонился, вцепился в черные спутавшиеся волосы на затылке и приподняв голову заглянул в белое как смерть неподвижное лицо. Глаза были закрыты, из уголка рта стекала струйка крови.
- Что? Неужто сдох так быстро? - гулко пробасил здоровяк, отирая рукавом кровь с сапога
- Какое там. Без сознания. Впрочем с него достаточно. Берите его.
Сказано- сделано - Корфа волоком вытащили из камеры, оставив дверь открытой.

+2

40

Вначале вернулась боль. Разом в десятке мест. Потом запах. Тяжелая, тягучая вонь, запахом гниющих испражнений вперемешку с сыростью, тленом и плесенью. Ощущение собственного тела пришло потом. Боль в плечах и запястьях дала понять что он лежит на спине невольно подломив под себя скованные, онемевшие руки. Вкус крови во рту, разлившаяся по всему животу тупая боль,  ноги похоже целы - во всяком случае при попытке ими шевельнуть - что-то получилось, хотя это воскресило жестокую боль в колене. Ничего, это ничего раз нога двигается. Дальше...Вдох поглубже. Пронзительная вспышка справа. Похоже сломана пара ребер.. не беда, это тоже не страшно. Что дальше-то.... Дальше... Дальше надо открыть глаза. Владимир с усилием приоткрыл веки. Ничего не изменилось. Кромешная чернота вокруг, словно внутрь глазных яблок кто-то налил доверху чернил.
И тишина. Глубокая. Бесконечная тишина от которой почти сразу же начало звенеть в ушах. Что черт побери происходит, я ослеп?
Да вроде если бы ослеп- то не оглох же одновременно! Он осторожно потерся лицом об плечо, чтобы убедиться что глаза раскрыты.
Раскрыты - но ни единого лучика света вокруг, ни единого предмета - сплошная тьма, без единого просвета или ориентира. Словно и не приходил в себя... А может и не приходил? Что черт побери с глазами? Он с усилием попытался разогнуть ноги которые не разогнувшись толком уперлись в стену. Точно в такую же стену он упирался и головой, отчего ныла согнутая под неудобным углом шея. Так... какое-то маленькое помещение где черным-черно и не проникает ни единый звук из внешнего мира. И вонь.
Карцер.
Ответ пришел быстро, и принес облегчение. Карцер конечно не рай земной, но по сравнению с могилой - вполне себе уютное местечко.
Корф постарался пошевелиться. Постепенно отодвигаясь от одной к стены к другой - чтобы не валяться кулем а хотя бы полусидеть опираясь спиной о стену. Первое что он понял в результате своей попытки - отделали его основательно. Второе - никаких похоже серьезных повреждений. Сломанные ребра - ерунда, остальные кости похоже тоже целы. Тяжестью отдавало в правом подреберье, но его не охватывало знакомым могильным холодом - верным спутником кровопотерь. А значит внутри у него все цело, ничего не разорвалось и не кровоточит. А все остальное поправимо.
Вот только запах.... запах был невыносим, он выворачивал наизнанку, и сознание того что он сейчас лежит в зловонной луже которую пополняли десятки и сотни человек вызвало неудержимый позыв к рвоте. Впрочем желудок был пуст, и этому можно было только порадоваться. Знать бы в каком углу тут дверь а в каком - сток для отходов. А впрочем... сколько уже тут провалялся? Час? два? Сутки? Наверное немало учитывая что той страшной боли которую можно было бы ожидать по нанесенным побоям - не было. Это неплохо. Хорошо бы еще немного поспать - организм куда быстрее восстанавливается во сне, да и больно не будет. Только вот руки...
Он заскрипел зубами - неровные закаленные края кандалов причиняли жгучую боль в запястьях, и вывернутые назад плечи протестовали от такого обращения. Но это было самым сильным ощущением а значит...
Корф постарался устроиться поудобнее. Он не мог проверить на месте ли тот замшевый комочек который дала ему Даша. Не мог пошевелиться скованными руками. Но если кому -то мысль уснуть в зловонном, тесном, непроглядно черном карцере может показаться дикой, то его собственное тело взвыло от радости. Спать. Спать любой бывший солдат умеет хоть сидя хоть стоя хоть лежа. Особенно если спокойны нервы и душа. А он и был спокоен. И наконец устроившись на зловонном полу он вновь закрыл глаза, хотя не почувствовал при этом никакой разницы, и очень скоро мертвую тишину карцера наполняло лишь мерное, поверхностное, неглубокое дыхание.

+2

41

Визит императора в Петропавловскую крепость стал большой неожиданностью для всех. Крепость растревоженно загудела, точно разворошенный улей. Побежали по коридорам перепуганные смотрители, а самый шустрый бросился докладывать коменданту. Но пока он добежал до коменданта, Николай уже уверенно направился к Невской куртине. Бенкендорф подробно объяснил ему, где содержится Корф, и провожатых императору было не нужно.
Решение увидеть заключенного барона пришло к Николаю на исходе бессонной ночи, в течение которой он не переставая думал о Даше. Отказ ее нанес серьезный удар по его самолюбию. Но убедительная демонстрация ее чувств к мужу произвела на него сильное впечатление. Николай теперь испытывал к ней новое чувство - глубокое уважение. И ему захотелось увидеть того, кто смог пробудить в ней такую сильную любовь. Он еще не знал, что будет говорить Корфу. Но что-то  словно толкало его в спину и подгоняло к Петропавловской крепости.

Надзиратель с трясущимися руками и подгибающимися коленями семенил по коридору за императором и мысленно прощался с должностью, уверенный, что государь приехал с какой-то внезапной проверкой - а поскольку о ней никто ничего не знал, то, понятное дело, ничего не было готово. У камеры номер девять император резко остановился. Дверь была распахнута, и никакого заключенного в ней не наблюдалось.
- Это что?! - рявкнул Николай, разворачиваясь к надзирателю, - Где заключенный?
- Так в карцере, Ваше В.. Величество... - торопливо пояснил надзиратель, чтобы император, не приведи Господь, не решил, что они дозволили заключенному сбежать.
В карцере? Вот вздорный нрав, в тюрьме всего ничего - и уже умудрился попасть в карцер. Что же он такого уже натворил, интересно, этот Корф?
- Веди в карцер, - приказал Николай надзирателю.
Тот как-то замялся, начал что-то мямлить о том, что не стоит, что он сам сейчас приведет заключенного... и это показалось Николаю подозрительным.
- Немедленно, - бросил он одно только слово, но настолько внушительное, что надзиратель без звука повел императора в карцер.
Когда распахнулась тяжелая дверь, в нос Николаю ударил такой тошнотворный запах, что он едва сдержался, чтобы не прикрыть лицо руками. Внутри было темно, и Николай не сразу различил лежащий на полу силуэт.
- Барон?

+1

42

Корф не пошевелился. Надзиратель бочком-бочком пробрался мимо Императора и наклонившись над ним похлопал по щекам. Бесполезно - узник был без сознания.
- Не извольте беспокоиться, так иногда бывает. Воздух...изволите видеть... тяжеловат...  - зачастил еще больше перепугавшийся бедолага, который заступил на смену только сегодня утром, и ничего не знал кроме того что карцер занят. Он подхватил Владимира подмышки, поднатужившись выволок его в коридор и лишь теперь к своему ужасу увидел не только разбитые губы, запекшуюся в уголке рта кровь, здоровенный багровый кровоподтек на левой скуле и разодранную, изгаженную следами сапог рубашку - но и жесткие кандалы сковавшие руки за спиной. Все-то оно так, знамо дело, и не такое приходится со строптивцами иногда проделывать, иначе как держать их в повиновении, но - вот что Государь, удостоивший какого-то арестанта своим посещением узрел этого самого арестанта в таком вот виде - это очень, очень, очень скверно. Надзиратель тоскливо подумал о месячном жалованье которого он возможно уже не дождется, и в то же время яростно напрягся. Это не я! Не я это сделал, не мне и отвечать. А сейчас надо поскорее его в потребный вид привести, ну и разит же от него, батюшки святы.... Немудрено - в нечистотах в лежку лежал брррр...- Сейчас... сейчас будет в лучшем виде...
Ага, как же в лучшем. Ключа-то от кандалов нет, и где их взять? Он схватился за свисток и огласил коридор пронзительной трелью. В противоположном конце высунулась чья-то лохматая заспанная голова
- Воды тащи! - заорал он - Живо!

Отредактировано Владимир Корф (13-06-2015 20:39:24)

+1

43

Николай не был готов увидеть то, что увидел. Посадить Владимира Корфа в тюрьму - одно, но довести до состояния, в котором император его застал - это уже совсем другое. И хотя сам Николай готов был растерзать Корфа собственноручно - там, в его имении, когда он заявил, что Даша теперь его жена и он "всеподданейше" просит Николая от нее отойти, теперь император был возмущен до глубины души. Эти идиоты-надзиратели перегнули палку, и сейчас они об этом пожалеют.
- Немедленно привести арестованного в чувство! - тихо, но внушительно, сдерживая ярость, произнес Николай. И этот его тихий голос был пострашнее любого крика.
Надзиратель уже прощался не с должностью, а с жизнью - судя по тому, как запрыгала его нижняя губа, когда он попытался неуклюже оправдаться:
- Ваше Величество... не я это... не я... - и умолк, совершенно съежившись под тяжелым императорским взглядом.
Пока вокруг творилась  суета, не приносящая почти никаких результатов, Николай все больше мрачнел. Глаза его, устремленные то на барона, то на тормошащих его надзирателей, метали молнии, но на кого они были направлены, сложно было сказать.
Император почувствовал нечто, отдаленно напоминающее угрызения совести. И от этого разъярился еще больше. Посадить в тюрьму, даже расстрелять - это было не так бесчестно, как подослать людей и заставить их издеваться над беспомощным заключенным. А выглядело это все именно так - как будто приказание избить и посадить в карцер исходило от Николая. Бред? Бред. Но угрызениям совести было все равно. Они методично прогрызали дорожки в непреклонном решении Николая разлучить Дашу с ее супругом.
Послушать бы теперь, что скажет Владимир, когда очнется. Да что же они там копаются?
- Ну?! - императорское "ну" подхлестнуло надзирателей, и они зашебуршились активнее.
Николай, теряя терпение, принялся мерить шагами коридор.

+2

44

- Не извольте беспокоиться, не извольте... - частил все тот же перпеуганный надзиратель, а из комнатенки в конце коридора уже бежал тот самый, лысый, с еще позавчера такими пухлыми щеками а сейчас будто бы враз похудевший от страха, с двумя ведрами воды. Пользуясь тем что Император отошел от заключенного и принялся мерять шагами коридор они взялись за дело по-привычному. Первое ведро ледяной воды раскачав с силой выплеснули прямо в лицо лежавшего без сознания арестанта. Тот судорожно вдохнул, запрокидывая голову назад, и после еще нескольких шлепков открыл наконец глаза. Волосы мгновенно намокли, вокруг головы и плеч образовалась здоровенная лужа, Корф попытался перекатиться набок, чтобы выбраться из нее, но глухо охнув от боли в сведенных назад и затекших до невозможности за полторы суток плечах, повалился на прежнее место, сцепив зубы и глухо чертыхнувшись.
Первый надзиратель - тщедушный и седой уже человечек встревоженно заглянул ему в лицо
- Встать можете?- и обернувшись заорал - Егорыч! Егорыч, дуй живо к смотрителю за ключом! Да живей ты, щучий сын, чего валандаешься!
Это было что-то новенькое. С чего это он такой вежливый? Во всяком случае сейчас это Владимира не волновало. Он вновь попыался подняться, и на этот раз оба надзирателя в четыре руки подхватив его под локти и плечи помогли подняться на ноги. Правое колено взвыло от боли, ребра прошило так что он поневоле задержал дыхание, и оперся плечом о стену, чтобы не упасть. Голова кружилась, запах карцера так въелся в него, что оставайся в желудке хоть капля содержимого - его бы вывернуло наизнанку, но видимо ой как неплохо, что он провел перед заключением в него двое суток лишь на хлебе и воде. Иначе пробуждение от беспамятства было бы еще более отвратительным. Случайно ли, намеренно ли, поднимая арестанта надзиратели поставили его лицом к стене, к закрытой двери карцера.
- Сейчас, сейчас.... Ох и разит же от вас.....ничего, щас мы вас живо отмоем.  - По коридору уже гулко топали шаги и слышался звон и плеск полных ведер. Рубашка и штаны превратились в форменное тряпье, зловонное до тошноты после карцера. И Владимир не протестовал когда с него в два счета сорвали одежду. Кого и зачем тут стыдиться? На пол, в лужу воды упал небольшой серый комочек. Надзиратель, распарывавший как раз в это время левую штанину поднял его, и уже собирался было отбросить в сторону
- Нет! - хриплое карканье вырвавшееся из горла в котором уже двое суток не было ни капли воды ничем не напоминало человеческий голос, и надзиратель вздрогнув поднял голову. Посмотрел в загоревшиеся каким-то дьявольским огоньком глаза арестанта, потом на комочек, и пожав плечами обошел вокруг, и вложил замшевый комок в ладонь Корфа. Хотя и не полагалось узникам иметь личные вещи. И хотя стянутые, скованные руки почти ничего не чувствовали - пальцы все же моментально сжались, удерживая этот кусочек ткани как величайшую драгоценность
- Спасибо - прохрипел он, прислоняясь к стене плечом и головой, и как раз вовремя - доставленная наконец вода тремя ведрами, тремя холодными потоками хлынула по обнаженному телу, заставив одеревенеть от холода, но в то же время - благодарение Богу - унося наконец этот смрад который казалось словно въелся в кости. Конечно при крепости имелась арестантская баня, но посещали ее не чаще чем раз в месяц, и уж не тогда, когда пленника дожидается августейший посетитель, и требуется привести его в божеский вид как можно быстрее. Сразу же следом за водой один из надзирателей поддержал его под локоть тогда как второй помогал надеть широкие холщовые штаны, которые пришлось стянуть на поясе чуть ли не вдвое. Рубаху - обычную арестантскую робу из некрашеной холстины пришлось просто накинуть на плечи, Никольского так и не нашли, соответственно и ключа от кандалов не было.
Все то, что над ним проделывали Владимир воспринимал как-то отстраненно. Выволокли - хорошо, отмыли, хоть и варварским образом - еще лучше. Пересохшее, растрескавшееся горло и распухшее нёбо горели от жажды и несколько глотков, которые он успел урвать пока его окатывали водой - были подобны глотку воздуха, но жажды не утолили и он готов был отдать жизнь сейчас за стакан воды. Но просить? Может сами догадаются. Дойти бы только до камеры - на ногах он удерживался с огромным трудом, и боль дергавшая одновременно в десятке мест казалось все росла. Дойти бы только до камеры.
Когда наконец он был приведен в более ли менее приличный вид, один из надзирателей - тот самый что выволок его из карцера - взял его под локоть и развернул, чтобы повести к камере. Владимир тяжело прихрамывая сделал несколько шагов и.... лишь сейчас заметил силуэт посреди коридора. Силуэт - столь хорошо знакомый, что он не мог бы ошибиться даже если бы захотел. Он замер посреди коридора, не обращая никакого внимания на тянувшего его за локоть надзирателя. Изумление вспыхнуло в серых глазах так ясно и неприкрыто, что не ошибся бы даже слепой. А потом словно желая погасить эту вспышку - приопустились веки, и Корф коротко склонил голову в лаконичном, на военный манер поклоне.
А надзиратель все тянул и тянул - мимо императора, по коридору, за угол - и Владимир задержавшийся лишь для этого молчаливого приветствия-  спокойно пошел с ним, ощутимо хромая на правую руку, и не оглядываясь.
В первую секунду, увидев Императора в коридоре его пробила совершенно дикая мысль- неужто Государь пришел к нему? Но потом - поскольку надзиратель тянул к камере, он как-то сразу забыл об этой мысли. Действительно - мало ли из-за каких дел он мог тут оказаться.
Дверь камеры была открыта. Надзиратель завел его внутрь, поглядел на узника с каким-то страхом в глазах и выметнулся прочь, не закрывая дверей. Это был еще один нонсенс, но у него уже не было сил удивляться. Корф опустился на край койки и уж совсем непонимающе глядел ему вслед

Отредактировано Владимир Корф (14-06-2015 22:02:19)

+2

45

Потом он разберется с надзирателями, разберется так, что они навсегда запомнят этот день. А пока что император неторопливо последовал за Корфом, который даже в таком плачевном состоянии умудрился каким-то невероятным образом сохранить достоинство. Николай дошел до камеры номер девять, из которой пулей вылетел надзиратель, чуть поколебался - всего мгновение - и вошел.
- А вы, барон, в своем репертуаре, - светским тоном заметил Николай, изучающе глядя на Корфа. - Что же вы такого натворили, что вас отправили в карцер?

0

46

Вот так-так.... Выходит он действительно пришел ко мне?
Удивляться было некогда. Владимир с усилием поднялся на ноги, и качнувшись тяжело оперся скованными за спиной руками о край стола. Сидеть в присутствии Императора для него было немыслимо будь он хоть трижды не в состоянии держаться на ногах. А вот чтобы заговорить пришлось приложить усилие - пересохшее горло было едва способно произносить членораздельные звуки. Впрочем несмотря на весь его измученный вид, и следы побоев которые без труда можно было заметить и на лице и на теле - выражение лица его оставалось совершенно спокойно, да и голос - хоть и хрипел как наждак по стеклу, но тоже не выражал никаких признаков волнения
- Я и не ждал, что меня погладят по головке за нападение на смотрителя, Ваше Величество. Эти господа в своем праве.

0

47

- Нападение на смотрителя? - удивление на какое-то время заслонило собой все остальные эмоции, которые испытывал император, - И зачем вам это было нужно?
Судя по тому, что педантично доложил Николаю Бенкендорф, барон Корф вел себя при аресте весьма и весьма благоразумно. И вдруг - нападение на смотрителя.
- Вы что же, намеревались совершить побег таким вот экзотическим способом? Или были иные причины, толкнувшие вас на такой странный шаг?

0

48

Владимир машинально пожал плечами и тут же сильно об этом пожалел - стянутые назад руки превратили это простое движение в полыхнувший в суставах пожар.
- Он в неподобающих выражениях отозвался о моей жене - просто ответил он, явно подразумевая что этим все и сказано

0

49

- Вот как? - Николай пристально посмотрел на арестанта, постепенно начиная понимать, что Дашу и Владимира связывает нечто такое, что даже он не в силах разорвать или отменить каким-нибудь высочайшим указом. Нечто такое, перед чем он бессилен.
- С чего бы это смотрителю злословить о вашей жене, барон? Потрудитесь объяснить подробнее, я пока что ничего не понимаю, - резко приказал Николай, требовательно глядя в серые упрямые глаза.

0

50

- Вам требуются подробности, Государь? - в глазах Корфа коротко полыхнул гнев и тут же погас словно придушенный сознательным усилием. Хотя в хриплом голосе послышался металл - Он заявил что моя жена отдалась ему для того чтобы выхлопотать свидание. И поплатился за свою ложь, и мне стоило больших усилий сдержаться и не прикончить его на месте. - Он  смотрел в глаза Императора пристальным, немигающим взглядом, словно бы и не самодержец великой империи стоял сейчас перед ним. - Далее произошло лишь то что следовало ожидать. Вот и все.

0


Вы здесь » "Дворянские легенды" » ДЕЛА ДАВНО МИНУВШИХ ДНЕЙ » У самых вод раскатистой Невы...


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC